ЗАПАДНАЯ И РОССИЙСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Подлинными интерпретаторами российского противостояния Западу во второй половине ХХ века были теоретики модернизации. В теориях, объясняющих догоняющий Запад мир, наиболее видной частью которого являлась Россия, сменилось четыре основных подхода.

1. Первый – «модернизационный» – доминировал в 50-е годы. Он базировался на солидном идейном багаже, накопление которого началось во времена Просвещения. В середине двадцатого века активными сторонниками «модернизационного» подхода являлись Т. Парсонс, А. Инкелес, У. Ростоу, К. Кер, Л. Лернер, Д. Аптер, С. Айзенстадт. Сторонники этого подхода разделяли несколько базовых ценностей: мир представляет собой единую систему, устремляющуюся «общим строем» к единому будущему; среди общей когорты держав различимы два типа – традиционные и модернизированные. Как модернизированные определялись те социальные организации и культурные установки, которые выработал Запад и которые отличались индивидуализмом, приверженностью демократии, капитализму, секуляризацией религиозных традиций, обращенностью к науке. Секуляризация (лат. Saecularis – мирской) – процесс освобождения общества от религиозной опеки, контроля. Важно отметить, что теоретики модернистской школы не считали незападные общества внутренне цельными, гомогенными, самодостаточными. Национально особенное в России менее важно, чем то, что внутренне объединяет ее с Западом. Главное у модернистов заключалось в ускоренном развитии науки (которая интернациональна) и максимально быстром внедрении достижений науки в жизнь.

Эта точка зрения, доминировавшая до второй половины 60-х годов, встретила в дальнейшем препятствия, не поддававшиеся модернистской интерпретации, что и вызвало кризис модернизма как интерпретационной системы. Модернизм показал свою главную слабость в определении мотивации действий отдельных обществ, в частности России.

Ко второй половине шестидесятых годов стало ясно, что модернизационная интерпретация конфликта России и Запада является во многом жертвой идеологии, а не выражением объективного знания. Реальность требовала более адекватной рационализации, и она была Западом найдена. Наступил второй послевоенный этап анализа дихотомии Запад-Россия.

2. Модернизм как господствующий тип объяснения настоящего и будущего в отношениях России и Запада уступил место идеям более молодого поколения западных интеллектуалов. Наиболее важным было определение «идеологии как культурной системы» – это был шаг в верном направлении. Нельзя было далее все идеи мира подавать вышедшими только из западного источника. Следовало учитывать культурное разнообразие мира. Противостояние Запада с Россией уже невозможно было изображать только понятной широкой западной публике схваткой идеи свободы с идеей социальной справедливости. Следовало больше учитывать органическое своеобразие России. Существенным фактом было то, что наиболее пытливые умы Запада усомнились в мировой модернизации, если она не будет учитывать упрямые факты специфического исторического развития, догматы религии, культурное своеобразие, ментальную особенность. Категории культуры и социальной структуры впервые были показаны как базовые, определяющие особенности развития отдельных регионов, оригинальных цивилизаций. Оптимистической эволюционности и вере в общую цивилизационную дорогу был нанесен удар.

Новая волна прежде всего обратила внимание на особенности развития всех незападных регионов, России в первую очередь. Прежний постулат «всемирного единства» уступил место отделению лидеров индустриального развития от стран, ищущих оптимальный путь развития.
Н. Смельсер, Дж. Нетл, Р. Робертсон, Дж. Гузфилд, Дж. Голдторп отдали дань исследованию традиционализма и именно с этого угла начали рассматривать мировое противостояние, кульминацией которого была поляризация Запада и России. В конечном счете ими было создано новое видение проблемы, суть которого заключалась в том, что мировая история представляет собой не плавную эволюцию, а совокупность жесточайших катаклизмов. Что Россия, как и прочие регионы, не плавно «вплывает» в расширяющийся ареал Запада, а рвется в будущее сквозь трагедии войн и революций. Б. Мур предложил в 1966 году заменить понятия «модернизация» и «эволюция» понятиями «революция» и «контрреволюция». В центр дискуссий встали понятия мирового первенства, эксплуатация одного региона другим, мировой стратификации, значения неравенства для двусторонних отношений. Россия и Запад перестали видеться силами, следующими параллельными курсами к единому будущему. Модернизация – эволюция уступила место «конвульсиям» – революции.

В возникшей – и господствовавшей примерно в десятилетие между 1965-1975 годами – точке зрения на проблему Запада и внешнего по отношению к нему мира появились новые идеи, определившие многолетнюю стойкость новой парадигмы. Речь, идет: 1) о представлении, что в мире происходит гигантская крестьянская революция, бунт мировой деревни против мирового города; 2) обозначилось противостояние и подъем желтой и черной рас; 3) западная культура после периода нарочитого гедонизма породила массовую культуру, нашедшую восхищенных адептов в городах незападного мира; 4) молодежь Запада и России потеряла прежнюю, основанную на идеологии, взаимную подозрительность, – и этот процесс пошел и вширь, и вглубь. Результатом вышеуказанного явилось создание нового климата, в котором более, чем прежде, признавалось различие Запада и его восточных соседей, отрицалась параллельность развития. Дихотомия традиционализма (как синонима отсталости) и модернизма сменилась более сложной картиной. Дихотомия (греч. Dichotomiaразделение на две части) – переменная, имеющая только два возможных решения. Характерным стало подчеркивание капитализма как основополагающей черты Запада, как причины противодействия Советской России.

Сторонники антимодернистского направления, господствовавшего примерно в 1965-1975 годах, сняли с Запада ауру сугубого носителя прогресса, а Россию перестали изображать как олицетво-рение агрессивного идеологически окрашенного традиционализма. Они высветили бюрократичес-кий характер западной государственной машины, показали репрессивную сторону западной демократии, и в то же время «простили» России импульс изоляционизма и антизападной враждебности как синдром, частично, непонимания Запада, частично как результат западной бесцеремонности. Стилмэн и Пфафф писали в 1964 году, что наивно видеть в Советском Союзе полномасштабную угрозу Западу, поведение СССР на внутренней и внешней арене обусловлено именно недостаточным потенциалом полновесно ответить на вызов Запада.

Антимодернисты пошли еще дальше. Не рыночный механизм, а социализм стал «подаваться» дорогой в будущее. Впервые – и в единственный раз – Россия стала для Запада едва ли не примером развития.

Частично это можно объяснить конкретными событиями эпохи: русские первыми стали использовать энергию атома в мирных целях, первыми вышли в космос, создали суда на воздушной подушке, синхрофазотрон и т.п. Индивидуализм и жадность Запада перестали видеться несравненным источником материального прогресса и морального совершенствования. Одновременно СССР приобрел ауру едва ли не «земли будущего» для очень влиятельной части западных интеллектуалов. Запад впервые в своей истории одновременно стал ироничен по отношению к самому себе и терпимо-восторженно внимателен по отношению к России как единственному на тот период полновесному ответу на западный вызов. Антимодернизм «держал Запад под подозрением», а коммунистический Восток подавал как волну будущего до второй половины 70-х годов, когда энергия радикальных социальных группировок, подъем «третьего мира», самобичевания исторических ревизионистов и героизация восстания «мировой деревни» стали иссякать. Материализм в очередной раз стал на пути пусть высоких, но надуманных идейных конструктов. Консерватизм стал впервые политически «модным» после 50-х годов, прежние маоисты (скажем, Д. Горовиц в США и А. Леви во Франции) стали яростными антикоммунистами. Радикализм 60-70-х гг. ХХ в. ушел в историческую тень. Детант Запада с Россией стал оцениваться сугубо критически, поведение Советской России в «третьем мире» снова стало рассматриваться как реальная угроза Западу.

3. На интеллектуальную арену Запада вышло третье за послевоенный период направление в мирообъяснении – постмодернизм, который господствовал с конца 70-х до начала 90-х годов. Этот вид социальной интерпретации отбросил прежнее антимодернистское самобичевание, снял с Запада «вину» за беды мира, и постарался посмотреть на мир (в том числе и на проблему Запад-Россия) под новым углом зрения – менее идеологически, более «объективно», заведомо более отрешенно. Вождями постмодернизма в экономической теории были С. Лэш, Д. Харви, в теории культурного развития мира – Ж.-Ф. Лиотар, М. Фуко.

Постмодернизм «победил» антимодернизм простым вопросом: если будущее за социализмом, то почему Россия не дает Западу образцы такого будущего? Какой смысл в радикализации Запада, если это не приносит ему обновления, не оживляет его экономику, мораль, устойчивые ценности? Постмодернисты считали важнейшим фактором культурной и материальной жизни осуществленный Западом “новый и невообразимый бросок”. И никто пока не смог повторить этого поразительного, проделанного Западом пути. Здесь мы приближаемся к сердцевине постмодернистского видения мира, его особенности в оценке дихотомии Запад – "не-Запад". Перенося фокус внимания на личность, на персональную судьбу, постмодернисты выдвинули принцип универсальности мира, способности повсюду в нем пойти собственным путем. Разрыв между Западом и вторым и третьим мирами как бы нивелируется – ведь речь идет не о компактных государственных группировках, а об индивидуальностях, о персональной судьбе, которая может быть в принципе схожей у представителей всех трех миров. В этом смысле постмодернизм снова как бы замаскировал революционизирующую сущность пятисотлетней непрерывной революции Запада.

Постмодернизм отказался от противопоставления модернизма и традиционализма, настаивая на том, что существуют общеуниверсальные ценности, но эти ценности не сугубо западные,
а более широкого характера. Запад разделяет их как часть света, получившую свободу выбора. Когда через энное время такую свободу получит Россия, она тоже ощутит прелесть локального, частного, особого, раскрепощенного.

Так постмодернизм оригинальным образом «связал» распадавшийся по социальному признаку мир. В интересующем нас ракурсе он отказался подать Запад как особый регион, ведущий остальной мир к переменам, зовущий за собой, изменяющий местные традиции. Но что постмодернисты могли дать взамен (мы имеем в виду макротеорию) на фоне эпохальных мировых сдвигов 1989-1991 годов? В известном смысле после этой революции завершилась своеобразная изоляция России, она сама раскололась. Потребовалось новое осмысление проблемы усилившегося Запада и ослабевшей России.

4. Наступила следующая, четвертая фаза послевоенного осмысления отношений Запада и России (середина 90-х годов), в которой западные теоретики во многом находятся по настоящее время. Феноменально быстрое крушение того, что еще совсем недавно рассматривалось как реальная альтернатива Западу, вызвало среди западных теоретиков своеобразный шок. В России началась драма верхушечного строительства капитализма, что в условиях отсутствия стабильности в государстве и обществе обернулось жестокими общественными конвульсиями.

Мир снова, как и сорок лет назад, стал видеться универсальным в виде огромной пирамиды с Западом на вершине. Такие теоретики, как Дж. Коулмен, призывали к новой героике Запада – посредством освобождения рынка придать западному обществу новую энергию, прекратить сибаритский регресс, оживить социальную жизнь, дать более надежный шанс на лидерство и в следующем тысячелетии. Неофиты «смелого западничества», позабыв об уроках отечественной истории, бросились в 1991 году «на Запад», стремительно меняя прежние формы общественной и экономической жизни страны.

Из победы Запада и поворота России в его фарватер западные теоретики сделали определен-ный вывод. Дух рынка стал подаваться духом человечности, переход России из состояния самостоятельной попытки модернизации к подчиненному положению «ученика Запада» – ярчайшим примером триумфа универсальных (т.е. западных) ценностей. В системе Россия – Запад между 1989-1991 годами был получен существеннейший результат. Россия покончила с противостоянием и постаралась встать на одну сторону с Западом.

Неомодернизм конца ХХ века имеет очень важную особенность. Впервые – на воле глобального успеха – Запад начал медленно, но верно приходить к выводу, что, хотя он и преодо-лел серьезнейший в своем пятисотлетнем подъеме вызов, но, при всем могуществе, уже не может с гарантией полагаться на мировой контроль, не может диктовать свою волю огромной Азии. Шестнадцать процентов, которые приходятся на белую расу, не могут, при всем могуществе, диктовать волю остальному миру.

Итак, послевоенный период мыслительного творчества Запада как бы завершил полный круг. Западные идеологи начали мироосмысление после 1945 года с идей общемирового порядка, подвергли критическому анализу вселенский оптимизм в 60-е гг. ХХ в., мирились со множеством путей в постмодернистских конструкциях и завершили круг гимном демократии и рынку как глобальному общему знаменателю.

Россия – как объект исследования – занимала в этом пятидесятилетнем анализе качественно разные места. Модернисты первого послевоенного периода видели в ее социальном эксперименте искаженный путь к тем же западным ценностям. Антимодернисты 60-70-х годов признали ее право на оригинальное развитие и некоторое время пребывали в иллюзиях. Постмодернисты игнорировали ее, разочаровавшись в российском социальном опыте, но готовы были предоставить ей «самостоятельный шанс». Неомодернисты отвергли русский социализм как параллельный путь и снова начертили магистральную дорогу, пролагаемую Западом как авангардом, чьи мысли, деяния и технология имеют первостепенное значение для всех.

Собственно конкретный триумф Запада длился недолго – с присоединения России к Западу в битве с мусульманами в Персидском заливе до тупика, в который зашел Запад (теперь уже никак не по вине России) в прежней Югославии, Сомали, Руанде, Алжире. Новый мировой порядок «продержался» между январем 1991 года и весной 1992 года, между сбором под знаменами Запада против Ирака и агонией Югославии, в которой основные мировые силы уже не держались общей позиции, в которой Россия заняла отличную от англо-французской – еще более отличную от американской (не говоря уже о германской) точку зрения. Партнерство России и Запада довольно быстро прошло эйфорическую стадию – от мальтийской встречи (1988 г.) Горбачева и Буша до подписания договора по стратегическим вооружениям в январе 1992 года президентами Ельциным и Клинтоном. Далее наступили суровые будни.

Анализ и объяснение России, ее внутренних процессов и внешней политики никогда не были легким хлебом для западных специалистов. Закрытая страна, иные традиции, особый менталитет населения, чуждая парадигма восприятия жизни и судьбы, власти и богатства, идеологии и жертвенности, труда и достатка, правды-истины и правды-справедливости. И все же в свете наличия на Западе значительной интерпретационной литературы, встает законный вопрос, в чем заключалась слабость подхода, оказавшегося в целом неадекватным, не сумевшего предсказать гигантской трансформации России, ее поворота, направления этого поворота. Предварительные выводы можно сделать уже сейчас.

Поскольку сложности вызвал анализ самой антизападной модели внутреннего устройства России, непростым оказалось и осмысление Западом внешней политики Советского Союза в после-военное пятидесятилетие. У западных интерпретаторов поведения крупнейшей не зависимой от Запада силы возникли немалые сложности. Выдвинутая Дж. Кеннаном модель «заполнения вакуума» – наиболее популярное объяснение советской внешней политики в 40-50-е годы, стала терять сторонников. Новые факты международной жизни подорвали ее релевантность. Релевантность – в широком смысле – мера соответствия получаемого результата желанному результату.

Новый главенствующий в западной политологии стереотип взаимодействия с Востоком, который можно назвать моделью воспитания, «привязки», был выдвинут на авансцену западного теоретизирования в 60-70-е годы усилиями группы политологов. Среди них выделяются Г. Киссинджер и М. Шульман: поведение России в противостоянии Западу – величина переменная, не исключающая дружественности, и зависит от ответных – позитивных или негативных – шагов Запада. Сторонники идей «поддаваемости России воспитанию» были уверены в своей способности стимулировать проявления «позитивных» черт советской внешней политики и свести к минимуму «негативные» проявления. Охладил пыл адептов этой школы как всегда конкретный политический опыт. Нежелание «воспитуемых» встать в позу послушных учеников (в Эфиопии, Анголе, Мозамбике и, конечно же, в Афганистане) привели в 80-е годы к кризису этой концепции. Их наследники в 80-е годы не сразу осознали возможности диалога с вооружившейся «вселенским гуманизмом» горбачевской командой.

Встает законный вопрос, в чем заключалась слабость западного подхода к анализу России, оказавшегося преимущественно неадекватным?

Первое. В целом основная продукция западной политологии покоилась на неверной базовой посылке: устойчивость и потенциал Советского Союза – как внутренний, так и внешний, были чрезвычайно преувеличены. Западная политология не видела внутренних противоречий советского общества. Не видела того, что экономика СССР с трудом воспринимает новации, что система управления страной имеет критические дефекты. Короче, внешность маскировала внутренний мир, куда западные аналитики проникали с большим трудом. Одним из главных результатов этой переоценки было восприятие многих оборонительных действий советской стороны как наступательных, что держало мир в состоянии колоссального напряжения.

Второе. В оценке советского общества западные политологи исходили из той презумпции, что внутри него идет борьба демократов и консерваторов, что тоталитарная система мешает нынешним и потенциальным диссидентам трансформировать общество в направлении западного образца. Запад переоценил значимость нелегальной оппозиции, неверно оценил ее силу, характер и цели. Это помешало ему увидеть реальные противоречия советского строя.

Третье. Чрезвычайной оказалась переоценка эффективности той государственной машины, которую по привычке на Западе называли тоталитарной. Бедой Советского Союза и России была абсолютно недостаточная эффективность государственного аппарата, сугубо словесная реакция на политику центра, отсутствие подлинно значимых рычагов регуляции национальной жизни.

Четвертое. Коммунистическая партия представлялась всемогущим механизмом, управ-ляемым ЦК – интеллектуальным колоссом, полагающимся на тотальное отслеживание против-ников режима. Однако в решающие годы и месяцы своего кризиса она предстала перед всем миром как давно лишившаяся всякого социального (не говоря уже о революционном) пафоса бюрократическая машина. Кремленологи не усмотрели в деятельности Центрального Комитета борьбы автохтонов и интернационалистов, не оценили по достоинству функции аппарата и ближайшего окружения генерального секретаря, не учли изменения стиля и пафоса деятельности партийного руководства.

Пятое. Армия (и в целом оборонная среда) получила неадекватную интерпретацию. Завороженные числом танков, западные специалисты не оценили отсутствия подлинно наступа-тельных элементов: агрессивного боевого духа, поощрения самостоятельных действий, идеологии порыва, поощрения спартанского самоотрешения. И, что уже совсем удивительно, западные специалисты не усмотрели изменения психологической обстановки в казарме – появления межрасовой и этнической вражды, раскола между солдатами, сержантским и офицерским корпусом.

Шестое. И, пожалуй, главное. Западные эксперты и историки не оставляли за Советской Россией права на собственную цивилизационную особенность, на особенность русского менталитета, на поразительно уникальный восточнославянский опыт, на сложившуюся веками парадигму народного мышления, на безусловно отличный от западного менталитет их восточного потенциального противника. Главная ошибка в восприятии 90-х годов – непонимание значимости отхода КПСС от руководства государством, осуществленного еще до августа 1991 г. Западные авторы, искавшие ключевую точку отсчета «крушения советской империи», не увидели ее, заключающуюся в ликвидации промышленных отделов райкомов – горкомов – обкомов, что сразу же изменило систему власти, распределения и менеджмента в советской экономике. По существу рухнула пирамида общегосударственной власти.

Из вышеизложенного вытекает следующий вывод. Положительным итогом прошедшего десятилетия для России является открытие миру, тяга к сближению с Западом. На этот счет у российского населения и, прежде всего, российской интеллигенции есть глубокие симпатии. Именно они призваны погасить паранойю прежних лет, лишить оснований ксенофобию, обеспечить стране воссоединение с западной частью мирового сообщества. Ради реализма признаем, что часть этих симпатий, ориентирующаяся на традиции западного гуманизма, крепка, но другая часть, исходящая из особенностей русского менталитета и недостаточного знакомства с Западом – иллюзорна.

Западная политология является, без преувеличения, активным участником совершаемого Россией поворота. Каким будет финал этого поворота сейчас, не может сказать никто. В этой критической обстановке важно внести элемент трезвого анализа и понимания.

Россия в 1920-1990-х годах претендовала на лидерство в незападном мире в духовном, культурном, идейно-политическом противостоянии этого мира с Западом. Однако, свободной, раскрепощенной, открытой новациям страны создано не было. Смысл, резон, суть происходящего были буквально утеряны в ежедневной конфронтации «холодной войны», стоившей России так дорого в плане людских и материальных ресурсов. Изоляция от Запада действовала как самое мощное разрушительное средство.

Порок однопартийной системы в конечном счете стал сказываться в «одеревенении» ее структур, преградил выделение наверх лучших национальных сил, постыдно занизил уровень национального самосознания, осложнил реализацию глубинных человеческих чаяний как в сфере социальной справедливости, так и в достижении высоких целей, самореализации.

Потеряв как общество привлекательность, Советский Союз лишился союзников, зоны влияния, преобладающего положения в Восточной Европе. Беда России заключалась в том, что ее элита не сумела создать экономику, систему духовного воспроизводства, культуру, образ жизни, достойные подражания, не менее привлекательные, чем западные.

В середине 80-х годов Россию возглавил человек, увидевший именно в сближении с Западом шанс для своей страны. Звездным часом Горбачева стал период, когда, с одной стороны, еще действовал жесткий централизованный аппарат управления страной, а с другой стороны, страна и мир в изумлении наблюдали за «коммунистом номер один», который одну за другой подвергал сомнению все догмы. Образ борца с силами тьмы, чуждого любым табу, необыкновенно возвышал Генерального секретаря. Прямо и косвенно он создал представление о себе как об освободителе страны от мрака изоляции. Однако Горбачев не видел Россию борющейся за национальное выживание посредством модернизации. Он взял на вооружение модель сокрушения коммунизма и автоматического вхождения в состав Запада.

Недостатком и бедой западников, получивших доступ к государственному рулю после 1985 года, было то, что они не видели едва ли не основного, главного в капиталистическом обществе – внутренней дисциплины, многократно большей, чем та, которую обеспечивал остаточный страх и слабые стимулы позднего социализма в СССР. Особенностью Горбачева как личности было то, что всю свою жизнь, за исключением ранней юности, он провел в мире слов – как комсомольский и партийный деятель, как собеседник Андропова, Устинова, Суслова, Громыко, как устроитель грандиозных политических спектаклей конца 80-х годов. У него напрочь отсутствовала «петровская жилка» – сделать что-либо работающим в данный момент: корабль, домну, почту, карнавал. Его книги и мемуары полностью отражают характер упорного, самолюбивого, выносливого и бесконечно многословного провинциала, счастливо уверенного во всемогуществе своего многословия. Гордыня сыграла свою превратную роль в судьбе Горбачева, когда он в своем самомнении начал переходить с твердой почвы реальности на зыбкую трясину умозрительных иллюзий. Две иллюзии закрыли его умственный горизонт: советская экономическая наука знает чудодейственные рецепты; западный и незападный мир суть единое интеллектуально-моральное пространство с общими интересами.

Первая иллюзия бросила его в 1988 году, когда он, освободившийся от оппозиции, самозабвенно начал скоростное реформирование. Вторая заставляла его думать о России как о части Запада, напрочь исключив проблему особенностей российского менталитета. Менталитет – уникальный склад различных человеческих психических свойств и качеств, а также особенностей их проявлений. Если Горбачев и думал об этом, то лишь в плане нового мышления – концепции, предполагавшей легкость смены одних стереотипов сознания на другие, поскольку общественное сознание рассматривалось как рефлекс господствующей идеологии. Потому-то Горбачев и не ставил проблемы учета российской ментальности в ходе реформ. Ментальность – совокупность этнокультурных, общественных навыков и духовных установок, стереотипов.

Пять роковых шагов 1988 года изменили страну так, как ее, возможно, изменили лишь 1941 и 1917 годы. Горбачев бросил свою гигантскую власть в дело изменения сложившегося статус-кво. Главная идея была одна: добиться ускорения развития страны и открыть ее внешнему миру.

1. Первый шаг был предпринят Горбачевым под прямым влиянием академика Аганбегяна, обещавшего ускорение темпа экономического роста. Генерального секретаря не устраивало предусмотренное Госпланом увеличение валового национального продукта на 2,8 процента в год, Горбачев испрашивал 4 процента роста экономики в год. Сделать это, не покидая рельсов прежнего экономического планирования, можно было лишь в одном случае, никак не предусмотренном прежним опытом планирования в национальном масштабе, – обращением к бюджетному заимствованию, превышению расходов над доходами.

Проект расширения производства был создан. Цену этого расширения объявил министр финансов Гостев в ноябре 1988 года. Выступая с традиционным обзором экономического положения страны, он объявил о том, что бюджет СССР в 1988 году будет сведен с дефицитом в 60 миллиардов рублей. Национального потрясения это сообщение не вызвало: Советский Союз ждет новый опыт, это несколько волнует, но причин для беспокойства нет. Между тем, дефицит бюджета всегда был явлением опасным для российской государственности как советского периода, так и предшествующих столетий империи. Царская Россия имела несколько неизменных правил. Одним из них было: никогда не выплачивать контрибуций даже в случае поражения (японцы в 1905 году так и не добились их у Николая II, который предпочел отдать половину Сахалина). Другим правилом было сводить дебет и кредит в бюджете.

Оказалось, что ломать правила не так страшно. На следующий, 1989 год, дефицит составил уже 100 млрд руб., но это никого особенно в обществе не взволновало, да и экономисты не усмотрели в заимствовании денег «у будущего» ничего экстраординарного: инфляция в СССР еще составляла лишь несколько процентов в год, деньги оставались ценностью, как прежде. Понадобится еще несколько лет, прежде чем лавина инфляции сокрушит экономику великой страны и поставит перед новыми испытаниями ее население.

Превышение расходов над доходами не могло пройти бесследно: следовало найти средства для погашения государственной задолженности. Печатный станок давал один из способов, другим стали займы за рубежом. За короткий период, в течение двух лет после 1988 года государственный долг СССР достиг невероятной (по меркам прежних времен) цифры – 70 млрд долл. США.
О западных займах Советскому Союзу специалисты-экономисты, политологи возобладавшей прозападной элиты говорили не как о бремени, не как о долге, который предстоит выплачивать грядущим поколениям, а как о символе веры Запада в Россию. Говорилось это буквально с восторгом. Убеждали в том, что человек, имеющий долг в 10 рублей – зависим, а имеющий долг в 10 миллиардов, – независим. По крайней мере, зависим от кредитора в той же мере, что и кредитор от должника. Создать эту зависимость от Запада стало едва ли не заветной целью, сознательной стратегией группы экономистов, устремившихся в кремлевские коридоры, открытые для них Горбачевым.

Наступил звездный час советских экономистов. В предшествующие десятилетия они написали свои главные книги, возвеличивая экономические достоинства социализма и низводя до порога обреченности экономику капитализма.

2. Вторая программа, осуществленная Горбачевым в роковой для России 1988 год, была связана с именем вдумчивого и серьезного экономиста академика Л.И. Абалкина, директора Института экономики Академии наук СССР, лучшего творческого коллектива экономистов.
В критической части своего подхода Абалкин был неоспорим: нельзя регламентировать все в гигантской России с ее одиннадцатью часовыми поясами. Последовала серия предложений, которые в конечном счете были сведены в "Закон о государственных предприятиях», который был принят в качестве обязательного на всей территории страны. Идея была простой и практически не поддающейся критике: каждое предприятие, большое или малое, получало права распоряжения своим бюджетным фондом, что, по мысли реформаторов, должно безусловно стимулировать производство, увеличить наличные фонды, обеспечить самоокупаемость и вызвать стремление к расширению производства. Каждое предприятие усилит инициативный поиск рынков, свяжется с наиболее удобными (а не навязываемыми из Москвы) субподрядчиками, почти автоматически оптимизируя внутри- и межрегиональные экономические взаимоотношения. Предлагая новую схему замены бюджетного декретирования бюджетной свободой предприятий, команда Горбачева сделала ошибку, во многом психологического характера. Она надеялась на дальновидный расчет новых менеджеров более свободных предприятий, а получила (причем повсюду, от Москвы до самых до окраин) до унылости однообразный результат: освобожденные от принудительного ценообразования хозяйственники, во-первых, попросту увеличили волевым образом цены на свою продукцию; во-вторых, они стали искать не оптимальные связи с посредниками и сопроизво-дителями в рамках всего Союза, а с местными руководителями, заменившими в данном случае союзных министров (директора не умели, не могли и не хотели брать на себя ответственность).

Случилось нечто поважнее отмены шестой статьи Конституции о главенствующей роли КПСС. Предоставленные самим себе, хозяйственники вышли из-под партийно-государственного контроля, сокрушив коммунистическую систему управления де-факто.

3. Третье роковое решение касалось общей системы управления. В 1988 году Горбачев решил изменить систему принятия решений, объявив, что «дело партии – идеология», что вмешательство в производственный процесс чиновников от политики недопустимо, что лишенная партийного произвола экономическая машина страны будет работать эффективнее. Профессионалы индустрии найдут общий язык между собой, им не нужно будет унижаться перед малосведущими партийными бонзами. В своей борьбе за либерализацию управления Горбачев выступил против монстров – гигантских союзных министерств. В масштабах всей страны обсуждался вопрос, может ли нация содержать полтора миллиона паразитов – ничего не производящих государ-ственных чиновников. Второстепенные министерства были распущены, первостепенные резко сокращены. Численность служащих центральных министерств была сокращена вдвое. Пропаганда сделала резкое сокращение управленческого аппарата. Но первый же рабочий кризис в каждой из отраслей повел страну вразнос. Как оказалось, министерства, охватывающие всю страну, совместно с партийным аппаратом представляли собой своего рода нервную систему государства. Резкое сокращение масштабов и функций министерств наряду с отключением партийного аппарата лишило государственный механизм той нервной системы, которая объединяла ее экономическое и политическое пространство.

Инерция многолетней практики не позволила директорскому корпусу и председателям колхозов немедленно двинуться собственным ходом, не считаясь с партнерами и соседями. Требовать от директоров и председателей вооружиться ответственностью за всю страну – значило ожидать от них невозможного. Фактически был дан зеленый свет простому подходу: «каждый за себя». Построенная как единый организм, заведомо предполагавшая монополистов, экономика СССР, отказавшись от плана, пошла ко дну.

Если Старая площадь пустила экономику в свободное плавание, то это еще не значило, что сразу же потеряли силу республиканские партийные комитеты четырнадцати республик. Одним махом страна оказалась перед фактом раскола. Начинается движение в партийно-производствен-ных кругах за формирование собственной Российской коммунистической партии – это с одной стороны. С другой – ультрарусские патриоты закладывают основание для выхода России из исторически сложившегося единого государства.

4. Четвертый шаг в неизвестность был сделан в сфере внешней торговли. Россия не была крупным импортером-экспортером, но у нее имелась своя привилегированная зона – группа государств Восточной Европы. Восемьдесят процентов торговли СССР приходилось на СЭВ. Общим стало требование – осуществить оценки внутри СЭВ в «высшей объективной ценности» – в конвертируемой валюте. При этом как-то само собой имелось в виду, что Россия никогда не пойдет против себя самой, против своей гегемонии в СЭВ и не повысит цену на нефть до мирового уровня. Горбачев сделал шаги, которые обрекли важнейший экономический союз России – СЭВ был переведен на расчеты в твердой валюте, которой не было ни у одной из стран восточноевропейского экономического блока. Перерасчет привел к крушению связей второго (после Европейского сообщества) торгового союза в мире. Дорога СССР в Центральную Европу оказалась этим решением блокированной. А Советский Союз оказался в рамках собственной изолированной экономики.

5. Пятый шаг в направлении радикального изменения того, что именовалось СССР, был сделан, когда в октябре 1989 года небольшая Эстония заявила о своем суверенитете. В следующие полгода провозгласили самостоятельность еще семь союзных республик. Последней 12 июля 1990 года Российская республика объявила о своем суверенитете. Государство Горбачева оказалось обреченным задолго до его «пленения в Форосе» в августе 1991 года. Огромная держава шагнула в историческое небытие.



Оглавление
Россия и Запад после 1917 года
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
ЕВРАЗИЙСТВО В РОССИИ
«ХОЛОДНАЯ ВОЙНА» РОССИИ И ЗАПАДА
ЗАПАДНАЯ И РОССИЙСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ
СЛОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
НАЧАЛО НОВОЙ ЭПОХИ В МЕЖДУНАРОДНОЙ ЖИЗНИ
РОССИЯ И АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ КОАЛИЦИЯ
Все страницы