Россия и Запад после 1917 года

Рассмотрены взаимоотношения России и Запада после 1917 года. Показана расстановка сил с послереволюционного периода до наших дней. Приведен анализ современного политического взаимодействия различных мировых цивилизаций.



ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН

Евразийство в России. Предшественники евразийцев. Идеология евразийства. Вестернизация в России. Почему евразийство не стало главенствующей идеологией основной части русской интеллигенции? Почвенники и западники в российской социал-демократии. Собственный путь России в ХХ веке.

«Холодная война» России и Запада. Отношения России с союзниками. Начало «холодной войны». Противостояние России и Запада. Ослабление напряженности между Россией и Западом.

Западная и российская интерпретация противостояния. Интерпретации российского противостояния Западу во второй половине ХХ века. Идеологическое мироосмысление после
1945 года. Слабость западного подхода к анализу России. Отказ от противостояния. Попытки открытия России внешнему миру.

Сложности сближения различных цивилизаций. «Медовый месяц» в отношениях России
и Запада: экономика, политика. Расстановка сил на Западе.

Начало новой эпохи в международной жизни. Неукротимое стремление Запада к лидерству. Начало новой эпохи в международной жизни после 11 сентября 2001 года.

Россия и антитеррористическая коалиция. Официальная позиция Кремля. Реакция российского общества. Значимость происшедшего. Геополитический сдвиг России. Факторы сближения России и Америки. Что дал России новый союз с Западом? Варианты российской политики в отношении Запада.



ЕВРАЗИЙСТВО В РОССИИ

Национальное самосознание не является исторической константой, оно подвержено измене-ниям. С выходом к берегам Балтийского моря Россия начала представлять себя как часть Запада. Царская свита была обречена так думать с созданием коллегий (вместо боярской думы), с основа-нием синода (вместо патриаршей воли), с определением губерний (вместо наместничеств). Двор стал сугубо прозападным при Анне Иоановне; мыслящая Россия (университеты, школы, издательства) – при императрицах Елизавете и Екатерине II; армия и разночинцы, купечество
и предприниматели – на протяжении девятнадцатого века. Часть крестьянства, так или иначе связанная с городом, рынком, экспортом, усовершенствованиями, тоже вошла в ареал западни-чества. Но гигантская масса страны – ее основная крестьянская масса, ее живущие на окраинах народы – не имели опыта связей с Западом, его влиянием, его привлекательностью. И после катаклизмов второго десятилетия века незападность России попала в новый фокус внимания.

В ходе Первой мировой войны стало трагически ясно, что Россия так отлична от индустриаль-ных европейских наций, что утверждать западную суть России – значит не видеть главных ее социально-психологических характеристик. Говоря словами Н.С. Трубецкого, война «смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации, и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой истинный лик – лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами». Трубецкой Николай Сергеевич (1890 – 1938), князь, русский лингвист, культуролог и этносоциолог, теоретик евразийства. На полном ходу Россия сошла в 1917 году с западной колеи развития. Внезапно рухнувшая прозападная культура России остро поставила вопрос об отношении России к Европе, к Западу, к атлантическому миру. Поразительная легкость, с которой рухнула эта культура, немедленно вызвала к жизни идеи о неорганичности западного влияния в России, об особенности ее пути, не обязательно ведущего к сближению с Западом. Острое ощущение нового, новый взгляд на судьбы страны, утверждение культурно-традиционных ценностей как главенст-вующих над обстоятельствами политическими, сомнения в западных рецептах для России – все это было свойственно наступившей после Октября эпохе.

Трагедия поражения в войне, кровавого гражданского конфликта вызвала к жизни новую интерпретацию исторической судьбы России – евразийство. Евразийство – идеологическое геополитическое и социально-философское учение, морфологический комплекс идей и Интел-лектуальное движение, конституировавшееся в 1921 г. в среде российской эмиграции.

Евразийцы стремились обратиться к реальной России, признавая факт случившегося разлома с его перераспределением социальных групп, отказываясь от иллюзий и фантазий, стараясь найти, что есть реальная почва в новой России.

Разумеется, евразийцы не выступили на голом месте, им предшествовала мощная традиция критичных в отношении Запада идеологов: славянофилы, Гоголь и Достоевский, В. Соловьев, религиозные философы. Предтечами евразийства были Н. Данилевский и С. Юшков. В пик спора России с Англией из-за Афганистана публицист Юшков издал работу «Англо-русский конфликт» (1885 г.), в которой противопоставил эксплуататору Азии англичанину освоителя азиатских пространств – русского крестьянина. Последнего он назвал надеждой Азии: только русский крестьянин способен пробудить гигантский континент к новой жизни. Крестьянская культура России будучи ближе азиатским массам, чем высокомерная буржуазная культура Запада, может послужить катализатором объединения сил, страждущих от необоримого пока натиска западного капитализма.

Традицию продолжил О. Ухтомский, выступивший со своей книгой «События в Китае и отношения Запада и России к Востоку» (1900): «Россия будет судьей в вечном споре между Европой и Азией и разрешит его в пользу последней, ибо невозможно другое решение для судьи, который чувствует себя братом обиженного».

В искусстве выразителем подобных настроений был Н. Рерих, певец буддистских монастырей и любви к индуизму.

Яростное утверждение особенности России, ее безусловного отличия от соседнего Запада осуществила группа выдающихся мыслителей – лингвист Н.С. Трубецкой, географ П.Н. Савицкий, историк Г.В. Вернадский, философы – Л.П. Карсавин и В.Н. Ильин. Они увидели новый поворот российского пути: мировая война и революция наглядно оттенили незападные особенности России.

Главный аспект учения евразийства: государство по отношению к культуре вторично и является всего лишь формой его исторического бытия. Оно не должно стеснять свободного саморазвития личности. Евразийцы самым важным считали факт своеобразия культуры. Идеологи евразийства выступили за такую политическую структуру России, которая была бы органическим следствием национальной культуры.

Евразийцы крайне скептически воспринимали внешнюю культурную всеядность Запада. Западный космополитизм, провозглашающий всемирнообъемлющий характер своей цивилизации, в реальности является идеологом строго ограниченной группы народов, впитавших в себя римскую культуру и на протяжении двух тысяч лет создававших свой собственный мир, к которо-му восточные соседи этого мира имеют весьма отдаленное отношение.

Евразийцы предложили поразмыслить над самой возможностью входить в единую цивилиза-цию, имея различные культурные предпосылки. Весь пафос евразийства направлен против гипноза романо-германского эгоцентризма и против идеала полного приобщения к европейской цивилизации – невозможного, с их точки зрения, без потери национальной идентичности. Так, Петр Великий хотел заимствовать у немцев лишь их военную и мореплавательную технику, но слишком увлекся и перенял многое, не имеющее прямого отношения к первоначальной цели. Но он продолжал, по мнению евразийцев, надеяться, что Россия, взяв все необходимое у Европы, неизбежно на определенном этапе «повернется к ней спиной» и продолжит развивать свою культуру свободно, без постоянного «равнения на Запад». Однако весь XIX и начало ХХ века прошли под знаком государственного стремления к полной европеизации всех сторон русской жизни, что поставило под угрозу самобытность и цельность России.

Особенно двойственной оказалась природа интеллигенции России, не обнаружившей умения и ресурсов бороться с последствиями европеизации, слишком доверчиво шедшей за романо-германскими идеологами. Евразийцы, возможно, первыми открыто – на европейском форуме – поставили вопрос: как же бороться с неизбежностью всеобщей европеизации? Но, признают евразийцы, такая борьба практически бесперспективна. Надеяться можно только на то, что, заимствуя отдельные элементы романо-германской культуры, гордые народы Земли лишь обогатят свою культуру и на основе собственной модернизации сумеют избежать судьбы сырьевых придатков Запада.

Среди многочисленных жертв безудержной экспансии Запада Россия находится, с точки зрения евразийцев, в совершенно особом, уникальном положении. Она имеет на пути к колос-сальной Азии, где живет половина человечества. Она содержит в своем менталитете черты, делающие ее более близкой Азии, идеальным посредником между средоточием могущественного меньшинства и местообитанием отставшего в своем развитии большинства. России предназначено быть мостом между Западом и Востоком, ее судьба – быть умелым посредником, осью мирового баланса. Евразийцы (в этом суть их теории) полагали, что миссией России является восстановление равновесия между Азией и Европой, нарушенного возвышением Запада. Евразийцы увидели Россию в функции центра Старого света и в хозяйственно-географическом смысле. Этот центр охватывает всю совокупность исторического степного мира, всю центральную область старого материка. Экономика же России – Евразии составит в будущем, в перспективе особый внутриконтинентальный мир. Евразийцы очень надеялись, что этот мир будет автоном-ным, независимым от Запада.

Евразийцы твердо стояли на том, что в таком большом и многонациональном культурном целом, как Евразия, государство может быть только жестко структурированным, сильным. С их точки зрения, только единая и сильная власть способна провести русскую культуру через переходный период, локализовать и направить в русло прогресса пафос революции. А чтобы оставаться сильной, эта власть должна быть единой. Для России не подходит идея разделения властей – законодательная и исполнительная власть должны быть совмещены. Но главное для становления стабильной Евразии – единая культурно-государственная идеология как главная предпосылка единства и мощи государства. С точки зрения евразийцев, возражения против единой идеологии являются по существу возражениями против сильного государства.

Итак, наиболее существенный в историческом плане постулат евразийства: Россия представ-ляет собой особый мир. Судьбы этого мира в основном и важнейшем протекают отдельно от судьбы стран Европы и Азии. Россия совместила в себе черты этих двух регионов в уникальном этнопсихологическом плане.

Наиболее важным для России в доктрине евразийцев было отношение к национальному вопросу. Евразийским национализмом, по их мнению, должно было быть «расширение» национа-лизма каждого из народов Евразии, некое слияние всех этих частных национализмов воедино. Европейские народы должны отчетливо видеть, что в европейском братстве народы связаны друг с другом по существу своих исторических судеб. Отторжение одного народа из этого единства может быть произведено только путем искусственного насилия над природой и историей, что неизбежно должно привести к страданиям и искажениям.

Евразийцы (особенно П.Н. Савицкий) указали на влияние Юга, Востока и Запада на русскую культуру. Между восьмым и тринадцатым веками в этом воздействии господствовал Юг (Византия). Но сильнейшее воздействие с X по XV вв. оказала степная цивилизация Востока.
И только после этого Русь подверглась западному влиянию. В результате создано было нечто неподражаемо оригинальное, сочетающее в себе многие культурные воздействия.

Предтечами евразийских государственных формирований были держава Чингисхана и его преемников в XII–XVII веках и императорская Россия, которая, несмотря на все стремление ее правителей подражать Западу, представляла собой образование, не являвшееся продолжением Запада. Тем критикам, которые вспоминали о «замораживающем» влиянии монгольского владычества на Руси, евразийцы напоминали, что именно в эту эпоху связи между Западом и Востоком оказались облегченными и существенно расширились – западные купцы и францис-канские монахи проходили беспрепятственно из Европы в Китай. Русские князья XIII–XIV вв. без затруднений (хотя и без удовольствия) путешествовали с поклоном Орде в страны, куда в XIX веке с величайшим трудом проникали Пржевальский, Грум-Гржимайло и Потанин. При этом чрезвычайно остро реагировали евразийцы на отождествление себя с революционерами, боровшимися с политической системой императорской России. В пику народничеству, евразийцы подходили к национальной русской культуре без желания заменить ее западными формами жизни. По мнению евразийцев, народники обходили молчанием народную идеализацию царской власти, набожность, обрядовое исповедничество, сообщавшие народной жизни устойчивость.

Даже большевизм евразийцы воспринимали прежде всего как плод двухсотлетнего романо-германского ига. С их точки зрения, большевизм показал, чему Россия за это время научилась
у Европы. Коренное положение евразийцев в данном случае заключается в следующем: коммунистическая фаза российского развития явилась своего рода завершением двухсотлетней «вестернизации». Вестернизация – заимствование англо-американского или западноевропейского образа жизни в области экономики, политики, образования и культуры. По мнению евразийцев, российский атеизм идет прямо от европейского просвещения, политическая система – от марксизма, построение общества – от французских синдикалистов. В определенном смысле Россия реализовала идеи западного исторического материализма и атеизма.

Трансформация России в Евразию была сопряжена с немалыми трудностями. Евразийцы убедительно указали на ту силу, которая будет решительно противиться переходу России в «евразийскую» фазу своей истории. Этой силой является интеллигенция, в своей массе продолжающая преклоняться перед европейской цивилизацией, смотреть на себя как на европейскую нацию, тянуться за Западом и мечтать о том, чтобы Россия во всех отношениях стала подобной западным странам. Именно интеллигенция продолжает оставаться главным связующим звеном между Россией и Западом, у которого она продолжает предлагать своей стране учиться. Русская интеллигенция не позволяет осуществиться перелому в сторону духовного отмежевания от Запада, в пользу отвержения как чуждой – западной культуры. Лишь национальный кризис, способный породить радикальный переворот в русском общественном сознании мог бы привести к выработке, в качестве главенствующего, нового миросозерцания, направленного на создание и укрепление самобытной национальной культуры.

Борясь с западничеством, евразийцы первыми среди эмигрантов стали менять свое отношение к большевизму и в конечном счете не без симпатии взирать на колоссальный эксперимент СССР. В отличие от большинства эмигрантов, евразийцы увидели в новой России (после 1917 года) прежде всего новую этническую общность. Этот выбор верен. Чем может стать грядущая постсоветская Россия, если она снова обратится к Западу? Ни чем иным, как «Европой второго сорта», такой как Болгария и Сербия. Более того, даже вступив в «Европу второго сорта», Россия быстро ощутит кратковременные и ограниченные возможности развития на этом пути. И лишь вступление на евразийскую стезю, построение государства нового типа (национального) обещало, по их мнению, шанс на сохранение самобытности России в мире, где господствуют германо-латиняне.

Евразийцы разделяли вместе с большевизмом негативную позицию в отношении прозападной дореволюционной культуры, разделяли первоначальные требования перестройки этой культуры в направлении реализации историко-психологического стереотипа, сложившегося в огромном мире между Балтикой и Тихим океаном. Им импонировал большевистский призыв к освобождению народов Азии и Африки, порабощенных колониальными державами. Но евразийцы решительно расходились с коммунистами-ленинцами в видении соответствующей национальному архетипу оптимальной будущей культуры: пролетарской для большевиков и национальной для евразийцев. С точки зрения евразийцев, понятие «пролетарская культура» бессмысленно, ибо само понятие пролетариата как чисто экономической категории лишено всяких других признаков конкретной культуры. Социальную деятельность большевиков евразийцы считали сугубо разрушительной,
а свою задачу видели в исключительно созидательном ракурсе в формировании широкой евразийской нации на основе уже имеющихся вековых культурных традиций.

Евразийство отразило разочарование части русской интеллигенции опытом двухсотлетнего следования за Западом. Оно указало на необходимость учитывать национальные традиции, черты национального характера при решении социальных и экономических вопросов, призывало осуществлять развитие нации, реализуя стратегию сохранения ее самобытности и невмешатель-ства в основы ее этико-психологического уклада. Но евразийство так и не стало главенствующей идеологией основной массы русской интеллигенции. На то есть несколько причин.

1. Главная – всемерная эксплуатация того постулата, что Запад вступил в фазу упадка и перестал быть «локомотивом» мирового прогресса.

2. Если Запад, как полагают евразийцы, клонится к упадку, то тогда совсем уж непонятно, почему следует бояться контактов с ним, обращая весь спектр внимания в противоположную сторону – к центрально-евразийской степи? Не предпочтительнее ли постараться стать его преемником и наследником в роли лидера мировой эволюции?

3. В своем противопоставлении России и Запада евразийцы ради убедительности своей схемы допустили чрезвычайное смешение факторов и обстоятельств. Само название «Евразия» порождает множество толкований, размещающихся между двумя крайними: Евразия – это ни Европа, ни Азия, а нечто третье, особенное; Евразия – это синтез указанных двух миров – Европы и Азии. Нетрудно провести географические границы Евразии, но гораздо сложнее определить баланс европейских и азиатских элементов в ее сложной мозаике.

4. Если Азия ближе России, и ее народам следует обратиться на Восток, то в чем должно состоять это новое азиатское увлечение? Евразийцы отговариваются общими фразами. Конкрет-ное в данном случае важнее абстрактных рассуждений. А для азиатских народов этих рассуждений так же недостаточно, как и для отвернувшейся от Европы России.

5. Выделяя (в качестве воинственно доминирующего в мировом сообществе) романо-германский мир, евразийцы не определили его главных общих черт и, одновременно, его внутренних противоречий. Получилась довольно плоская схема, в которой родовое единство Запада прописано неубедительно. Одновременно неясно, что именно из западного облика не соответствует российским историко-психологическим канонам. Игнорирование интеграционного общечеловеческого начала искажает характер основных процессов на международной арене.

6. Евразийцы подают себя продолжателями славянофильской традиции русской мысли. Но славянофилы, если и критиковали Запад, то призывали Россию к единению со славянским, а не азиатским миром. И славянофилы верили, в отличие от евразийцев, в единую всемирно-историческую логику. Они придавали своим идеалам значение общечеловеческих норм, тогда как для евразийцев существует несколько параллельных культурных потоков, практически не связанных друг с другом. Евразийство оказалось жестко враждебным в отношении попыток утверждения универсализма, тех самых «общечеловеческих ценностей», определенное число которых все же распространилось в ХХ веке среди народов Земли.

7. Представляется, что евразийцы излишне комплиментарны в отношении монгольского господства над Русью. Простое обращение к фактам разрушает розовую картину симбиоза Орды и племенной Руси. По Руси был нанесен страшный удар, но переживала она его, полагаясь на зреющие внутренние силы, а не на братание с Ордой. Едва ли эта картина напоминает «взаимопроникновение» двух рас и создание нового народа.

8. Еще одна сугубо историческая ошибка евразийства – идеализированное изображение допетровской России.

В условиях отрешенности от основных источников формирования актуальных народных ценностей евразийское движение оказалось исторически замкнутым феноменом. Оно решительно поднялось и проявило себя в 20-е годы, имело продолжение вплоть до Второй мировой войны, но во второй половине века впало в своеобразную спячку, нарушенную феноменальными событиями 80-90-х годов, когда интерес к евразийству в отсеченной от европейских границ и портов России по понятным причинам возродился.

Перед правителями Российской империи – любыми правителями – стояли невероятные по масштабам проблемы. Нигде более политические амбиции, основанные на потенциале огромной страны и претензии на превосходство, рожденные столетиями унижений, не сталкивались столь грубо с горькими реальностями политической слабости. Царская империя была колоссом на глиняных ногах, влекомая посредством своей интеллигенции к внутренней вере в триумфальное преодоление всех трудностей. Такая вера поддерживалась огромной надеждой на возможность имитации западной модели, равно как и намеками на слабость Запада. Как практически во всех странах, решающих задачу насильственной модернизации, лидер российской модернизации вышел из самых низов общества.

В отличие от Ленина, человека с западным образованием, прожившего половину жизни на Западе, Сталин жил на Западе в целом примерно четыре месяца в 1906-1907 гг. Сведения о внешнем мире у него, самоучки, были в основном умозрительными. Строго говоря, это был типичный автохтон, умственно и эмоционально сформировавшийся внутри России, в условиях жестокого подполья. Автохтон (греч. Autochthon – туземец) в демократии – коренной житель данной местности. Сталин прибег к величайшему насилию. При этом он стал опираться на русское национальное чувство. Его слова о том, что слабых «всегда бьют», прозвучали в Советской России и во всем мире как самый громкий призыв к объединению всех жертв вестернизации. Но Сталин, осуществляя национальную рекультуризацию и модернизацию, проводил осторожную внешнюю политику, полагая, что время, дарованное ему разделенным враждой Западом, ограничено, и им нужно воспользоваться максимально. Переезд правительства Ленина в марте 1918 года из Петрограда в Москву был не только символом, он означал физическое удаление жизненных русских центров от границы с Западом. Сильнее всего сказалось на отношениях России с Западом то обстоятельство, что гражданская война истребила воспитываемый веками контактов с Западом прозападный слой России. Из примерно пяти миллионов европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после голода, гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти.

В социал-демократии (как и в целом в русской интеллигенции) шла негласная борьба между почвенниками и западниками. Почвенники – представители течения русской общественной мысли 1860-х гг., родственного славянофилам; проповедовали сближение образованного общества с народом («почвой») на религиозно-этической основе. Западники – представители направления русской общественной мысли 40-50 гг. XIX в., сторонники развития России по западно-европейскому образцу. Вся плеяда социал-демократов-интернационалистов после отката идей мировой революции начинает эволюционировать в сторону более национальных проектов (НЭП и т.п.). Поставив задачу построения социализма в одной стране, Сталин выиграл бой. Фактически он поставил ту же задачу, что и Петр, – догнать Запад. Но в отличие от императора Петра он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов.

Все вехи правления Сталина – это поворот к Москве, к национальной изоляции, поворот в обратную от Петербурга как символа устремленности к Западу сторону. В 1925-1929 гг. Сталин утверждает идею победы социализма в одной стране и избавляется от троцкистов и прочих сторонников приоритета всемирного социального движения.

Сталин и его окружение могли воображать о себе все, что угодно, но для истории они были не более чем культурные колонизаторы, создающие «нового человека», способного соревноваться с западным человеком в энергии, предприимчивости, прогнозируемости своих действий, плановом характере построения своей жизни, методичности освоения природы, целенаправленности всех своих жизненных усилий. Целью всех мук и страданий, жесточайшей коллективизации и просто героической индустриализации должно было быть осуществление мечты: создание на востоке Европы народа, не менее энергичного и целеустремленного, чем его западные соседи. Народы России вольно и невольно заплатили за эти усилия колоссальную цену.

Уровень достигнутого на пути приближения к уровню Запада в 20-30-е гг. ХХ в. вызывает споры сейчас, вызывал полемику и в свое время. Скептически был настроен П. Капица: «Мы, может быть, и сильнейшие в политике, но в науке и технологии мы – подлинная колония Запада». Жертвы ГУЛАГа гарантируют от исторического прощения Сталина. Россия пошла по тяжелой дороге. Поражением на этой дороге была не только очевидная жестокость, но и не сравнимая с Западом потеря ресурсов, неорганизованность, волевая дряблость, безразличие, неспособность к само-организации, пренебрежение к талантам, лакейство, невысокая цена человеческой жизни.

Позитивная сторона – внедрение новой техники, создание целых отраслей современной индустрии, обретенный навык организованной части общества работать спонтанно; мобилизация героического начала; массовое освоение технического опыта; чувство единого народа. Это было позитивное, удивительным образом почерпнутое из состояния социальной катастрофы.

Репрессии 30-х гг. ХХ в. безусловно ослабили советскую науку. При острой нехватке специалистов, просто организованных людей, тысячи специалистов испытали муку тирании. Был погублен харьковский политехнический институт. Не менее ста физиков были арестованы в Ленинграде в 1937-1938 гг. Насилие и лояльность порождали исполнителей, имитаторов, подчиненных, но не западных людей, не личностей воли, воображения, исторического чутья. Насилие может дать (и давало) немедленный результат в виде домны, турбины или ракеты, но оно лишало основы – творческой раскрепощенности. Парадоксальным образом получалось так, что чем убедительнее была видимость (аэропорты, скорости, военная техника, сталь и бетон), тем обманчивее, ненадежнее суть (ответственность, воображение, страсть к новизне).

Жалким выглядит результат государственного строительства на основе имитации в высших сферах проявления духа, в литературе и искусстве. Поколение А. Ахматовой и Б. Пастернака, А. Толстого и В. Гроссмана формировалось не в эпоху целенаправленной лояльности. А потому и не имело наследников.

Двумя важнейшими процессами в утверждении национального начала и выработки собственного пути России в ХХ веке были коллективизация крестьянства и индустриализация.
В марте 1930 года Сталин выступил со знаменитыми словами, ставшими едва ли не манифестом для целого поколения: «Нас били монгольские ханы и германские рыцари, польская шляхта
и французы Наполеона, немцы и все, кто был сильнее нас. Били нас потому, что мы были слабы. Мы отстаем от развитых стран на 50-100 лет. История дала нам лишь десять лет. Либо мы ликвидируем отставание, либо будем снова биты». Не считаясь ни с какими жертвами, Сталин использовал историческую склонность российского крестьянства к общинному землепользованию для создания индустриального сельскохозяйственного производства. Сталин никогда бы не добился этих целей (и даже не поставил бы их), если бы не глубинное народное убеждение в том, что дальнейшая потеря времени грозит Советскому Союзу потерей исторического места в мировом развитии. Архитектура, музыка и литература этого периода изоляционизма никогда бы не были реализованы, если бы в советском обществе – как в ее просвещенной так и глубинной части, не было бы соответствующих традиций, фундаментального психологического и культурного основания.

В 1936-1939 гг. Сталин с небывалой жестокостью наносит удар по прежней большевистской гвардии с ее предпочтением общемировых социальных идеалов перед идеей национального возвышения России. Последняя террористическая кампания Сталина направлена в 1948-1953 гг. против «безродных космополитов», не желающих жертвовать собою в экзальтации новой – советской государственности, некоего нового, евразийского сплава народов, решительно отстоящего от атлантического западного мира.

Сталин после 1945 года жестко проводит водораздел между восточноевропейским и атлан-тическим миром. Режим, с молчаливого согласия запуганных и добровольно присоединившихся жителей страны, осуществил попытку модернизации не в союзе с западным миром, а самос-тоятельно или даже противостоя этому миру.

Результаты Первой мировой войны внешне были сугубо в пользу Запада. Не так уж много понадобилось времени, чтобы еще при жизни Ленина две страны – Германия и Россия – ощутили определенную общность судеб. Желая прорвать внешнюю блокаду, советское правительство уже в 1921 году тайно обсуждало с германскими представителями возможности военного сотрудни-чества. Союз Германии с СССР создавал такое антизападное сочетание сил, которого мир не видел со времен Чингиз-хана. Помимо геополитических соображений, сработало незападное видение мировых проблем. И левая, и правая идеологии выступили в 1917-1945 гг. против базовых западных ценностей – рационализма, прагматизма, индивидуализма, капитализма, освобожденной энергии самодовлеющего индивида, либерализма за кровнородственный романтизм и социальные утопии. Впервые возможность краха Запада обозначилась после подписания германо-советской договоренности в Рапалло (1922 г.), давшей основания для экономического сближения двух анти-западных стран и их скрытого военного сотрудничества. Фактически обозначилась угроза Западу, самая страшная со времен гуннов и монголов.

После 1918 года на определенное время в германской внешней политике возобладало «бисмарковское» направление, требовавшее дружественных отношений Германии и России. Но расчет России на Германию в противостоянии с Западом не удался. Пришедший к власти в 1933 году Гитлер был против этого сотрудничества. Он считал, что «бисмарковская» Россия ушла в прошлое, в Москве царствует большевизм и еврейский заговор – два смертельных врага Германии.

Потенциальные жертвы Германии – СССР, Франция и Чехословакия – подписали в 1935 году договор о взаимопомощи. Лига Наций словесно осудила действия немцев. Собравшись в Стрезе, Британия, Франция и Италия высказались против политики Германии, но никаких действий не последовало.

О России Гитлер писал в «Майн кампф»: «Эта колоссальная империя на Востоке созрела для распада, и конец еврейского доминирования в России будет также концом России как государства». На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы».

Запад, несмотря на усилившуюся германскую угрозу, продолжал оставаться жестким. Чемберлен 26 марта 1939 года в частном письме признается «в самом глубоком недоверии
к России. Я не верю, что она способна к эффективному выступлению, даже если бы она хотела этого. Я не верю и ее мотивам». Речь шла о выживании Британской империи, и наиболее талантливый защитник Запада Черчилль открыто говорил о пяти миллионах солдат Красной Армии как оплоте против вермахта: «Нам трудно даже измерить поддержку, которая может поступить из Советской России... Наша задача: максимум возможного сотрудничества. Величайшей глупостью, которую мы могли бы совершить, был бы подрыв нашего естественного сотрудничества с Советской Россией». Выход для Британии – забыть идеологические распри и сформировать союз с Францией и Россией, союз Запада с Россией. Но идеи Черчилля разделяли далеко – не все как на Западе, так и в Москве. И все же шанс был. Черчилль У.Л.С. (1874-1965) – государственный деятель Великобритании, лидер Консервативной партии.

Сталин, как и Черчилль, видел опасность рейха и желал своей стране избежать этой опасности. Без сомнения, он предпочел бы избежать привязанности к союзникам вовсе. Если на него с подозрением смотрели в европейских столицах, то и он наблюдал за западными лидерами с немалой долей паранойи. Паранойя – стойкое психическое расстройство, проявляющееся систематизированным бредом при сохранении умственных способностей. На Западе Черчилль писал: «Советское правительство под воздействием Мюнхена убедилось в том, что ни Британия, ни Франция не станут воевать до тех пор, пока немцы на них не нападут. Россия обязана позаботиться о себе. В Кремле потеряли веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами». Роковой ошибкой советского правительства было то, что оно не видело принципиального различия между фашистскими режимами Германии и Италии (с последней у СССР были особенно тесные отношения) и буржуазными демократиями Британии и Франции.
В Москве думали о последних прежде всего как о недавних лидерах интервенции. Политические переговоры с представителями Запада в Москве шли неспешно и никак не отражали экстренности причины, их породившей. Как пишет У. Манчестер, «Британия и Франция не могли гарантировать Сталину мира – а Гитлер мог. Нацистско-советский пакт о ненападении означал бы мир для России, которая предпочитала остаться нейтральной, и означал бы, без потери единого солдата Красной Армии, возвращение территорий, отданных Румынии, Польше, возвращение балтийских государств, потерянных двадцать лет назад под давлением западных держав». Если бы Сталин выбрал этот курс, и западные союзники были разбиты, он мог бы оказаться перед Германией
в одиночестве. Соблазн избежать попадания в водоворот, выиграть время для вооружения был огромным. Сталин, выбирая между Германией и Западом, выбрал первую. Гитлер так охарактеризовал Муссолини 18 марта 1940 года значение советско-германского договора: «Еще в «Майн Кампф» я заявил, что Германия может либо идти с Англией против России, либо с Россией против Англии. Я всегда намеревался сотрудничать с Англией при условии, что она не будет ограничивать Германию в обретении жизненного пространства, особенно на Востоке».

Сталин ожидал «вязкой» войны на Западе. Судя по всему, он предполагал увидеть повтор окопной войны 1914-1918 годов с ее изматывающими обе стороны последствиями. В феврале
1940 года между СССР и Германией были подписаны соглашения стоимостью 640 миллионов рейхсмарок. Речь шла о крейсере «Лютцов», тяжелых морских орудиях, тридцати новейших германских военных самолетах («Мессершмиттах-109 и 110», штурмовиках «Юнкерс-88»).
СССР получал оборудование для электротехнической и нефтяной промышленности, локомотивы, турбины, генераторы, дизельные моторы, корабли, машинное оборудование; закупал образцы германских орудий, танков, взрывчатых веществ. Немецкая сторона в течение первого года экономических обменов получила миллион тонн зерна, 100 тысяч тонн хлопка, 500 тысяч тонн фосфатов, многие другие сырьевые материалы. Советник по экономике Шнурре утверждал, что «это соглашение означает для нас открытие Востока».

За несколько дней до начала германского блицкрига на западном фронте «Нью-Йорк таймс» опубликовала обширную статью о возможностях использования атомной энергии. В ответ на нее академик В.А. Вернадский определил, что в соревновании с Западом ядерная энергия в ХХ веке будет иметь такое же значение, как пар в ХVIII столетии и электричество в XIX и требовал предпринять шаги, «которые позволят Советскому Союзу не отстать от зарубежных держав в этом вопросе. 15 октября 1940 года Академия наук выделила дополнительные фонды Институту Радия и Биохимической лаборатории. Начиная с этого времени, академики Вернадский, Вавилов, Лазарев, Лейпунский и такие исследователи, как Курчатов и Харитон внимательно следили за продвижением вперед Ферми в Нью-Йорке и Жолио-Кюри в Париже. Теперь западные статьи о ядерном распаде приобрели важнейшее значение для России. Западные же специалисты больше интересовались происходящим в мире физиков Германии, о советской физической науке они знали довольно мало.

А Гитлер уже рассуждал, что если Россия будет сокрушена, то Германия будет хозяйкой Европы и Балкан. Гитлер уже знал, что делать с покоренной страной: «славянский гад должен содержаться под присмотром расы господ». Непосредственно в рейх войдут Украина, Белоруссия и три балтийские республики. К Финляндии отойдет территория до Белого моря. Чтобы обеспечить решение этой задачи, следовало лишить завоеванные территории системы экономических связей, ликвидировать коммунистическую интеллигенцию и евреев, а всю массу населения подчинить прямому командованию верховных комиссаров рейха. Самому жестокому обращению следовало подвергнуть собственно русских – великороссов. Гитлер полностью соглашался с такой оценкой: «Русские – ниже нас».

Разумеется, значение потери каждого четвертого офицера в «чистках» 30-х гг. было хорошо известно германским военным. Обобщающая оценка Красной Армии была такова: неповоротли-вость, схематизм, стремление избежать принятия решений и ответственности, неуклюжесть офицеров всех рангов, их привязанность к формулам, недостаточная тренированность, очевидная неэффективность организации во всех аспектах. Отмечались отсутствие компетентного, высоко-профессионального военного руководства, способного заменить генералов, погибших в «чистках», отсталость системы подготовки войск, недостаточные военные запасы для их оснащения.

Наихудшее впечатление Красная Армия произвела в ходе финской войны. Тогда Гитлер позволил себе сказать: «Русская Армия – это шутка... Если нанести удар, то Советский Союз лопнет, как мыльный пузырь».

Важнейший просчет германских военачальников состоял в том, что они не представляли себе промышленных и военных возможностей Центральной России, Урала, Сибири и Средней Азии. При общей высокой картографической культуре немцы на удивление мало знали о мощных демографических процессах, имевших место в России в 20-30-е годы. Для германского руководства – от Гитлера и ниже – неожиданностью было встретить огромные индустриальные центры там, где на немецких картах значились провинциальные захолустья. Скажем, небольшой кружок на германских картах оказался мощным индустриальным Херсоном. В местности, обозначенной как глухая степь, немцы встретили многочисленные поселки и деревни. Два обстоятельства – недостаточная работа разведки и ставшая второй натурой самоуверенность – подготовили для вермахта неприятные сюрпризы.

При хладнокровном анализе Гитлер и его окружение должны были понять, что страну таких масштабов, такого населения, такой жесткой политической системы, неистребимого патриотизма и мученического стоицизма Германия, при всей ее колоссальной мощи, завоевать не могла. Даже если бы германские танки вошли в Москву и Ленинград, даже если бы они пересекли Волгу у Сталинграда.

Неизбежно возникает вопрос, звучали ли в одной из наиболее цивилизованных европейских стран голоса протеста против хладнокровного геноцида соседнего народа? Если среди военных, пусть и самым двусмысленным, нелепым образом, был хотя бы в некоторой степени ощутим ропот неодобрения по поводу «приказа о комиссарах», то гражданские чиновники (Моцарт по воскресеньям, Гете на ночь) не выразили ни малейшего протеста. В течение многих месяцев сотни (если не тысячи) германских служащих спокойно калькулировали планомерное убийство народа, не причинившего им зла. Национальное чувство заменило им совесть – это исторический урок для наших дней.

Сталинизм с его бескомпромиссной жестокостью в наказаниях за малейший проступок наносил удар по лучшему качеству русского солдата – умению полагаться на себя, действовать автономно, если ты отрезан, и в то же время сохранять веру в коллективную борьбу. Лозунг: «Бить врага на его территории» был оторван от реальности и лучше всего характеризовал слепое пренебрежение суровыми фактами жизни.

Бедой и горем страны стала ее изоляция, оторванность от западного мира и его опыта. Страх Сталина оказаться «поклонником Запада» обернулся фактически преступлением перед своей страной ввиду того, что армия не сумела извлечь уроки из польской и западной кампаний германской армии.

Талант наших инженеров сказался в создании танков и самолетов, превосходящих немецкие. Воины показали готовность отдать жизнь за победу. Но чтобы соединить передовую технику и самоотверженность солдата, нужен был третий элемент – координация войск и техники. Страх не позволил прямо указать на самое слабое место наших войск – отсутствие надежной связи и координации (а это подразумевает наличие радио- и телефонной связи, постоянной авиационной разведки, действенной службы тыла).

Грозный час нашей страны пришелся на рассвет самого долгого дня 1941 года, самого трагического дня нашей истории. Далекий от благоденствия народ был погружен в проблемы социального переустройства, неслыханной по темпам индустриализации, перехода крестьянства в новое состояние, рецидивов гражданской войны. По отношению к утвердившейся диктатуре Сталина царила спартанская лояльность. Наша армия, отличающаяся исконной готовностью к самопожертвованию, традиционным стоицизмом, безусловной преданностью Родине, была, увы, в огромной степени ослаблена перерывом в традиции военного воспитания профессиональных военных, пять столетий делавших ее непобедимой. Она была подорвана истреблением той новой командирской поросли, которую дала гражданская война, воцарившимся террором, убивавшим инициативу, предприимчивость, свободу анализа, рассудительность и ответственность. Противостоящая ей германская армия была вооружена всеми средствами технически совершенной цивилизации, приемами многовекового военного опыта, обновленного в 1939-1941 гг., и укомплектована людьми с западным менталитетом преимущественно индустриальными рабочими – методичными, инициативными, дисциплинированными, воспитанными в духе безусловного расового превосходства. Эти обстоятельства предопределили несоразмерность жертв двух стран, пулемет опять нейтрализовал личную доблесть. В конечном счете – и это прискорбный факт – на одного погибшего немца приходится четырнадцать наших воинов. Два обстоятельства спасли нашу страну. Первое – военная промышленность дала меч. Второе, главное, – в час выбора между жизнью и смертью Родины наш солдат не раздумывая, пожертвовал жизнью. Даже будучи окруженными, русские дрались за свои позиции и сражались.

Германия не сумела верно оценить противника. Его вооружение было гораздо лучше, чем полагали немецкие военные специалисты. И численность советских войск едва ли не вдвое превосходила ожидаемую. Генерал Гальдер занес в свой дневник 11 августа: «Мы недооценили силу русского колосса не только в экономической и транспортной области, но, прежде всего,
в военной. Вначале мы рассчитывали встретить 200 дивизий противника, но теперь мы идентифицировали уже 360 дивизий». Командующий группировкой армий «Юг» фельдмаршал Руншдтедт уже после войны сказал: «Я понял вскоре после нападения, что все, что было написано о России, является глупостью».

Судьба Запада зависела от того солдата, который решил на этот раз не отступать на восток. Он обрекал себя на смерть, но его не нужно было ни в чем убеждать. В самый страшный час для России ее сыновья выполнили свой долг.



«ХОЛОДНАЯ ВОЙНА» РОССИИ И ЗАПАДА

Когда индустриальный гигант континента – Германия – нанес удар по Советской России, сложились предпосылки для второго (после 1914 года) союза с Западом. 22 июня 1941 года
У. Черчилль сказал на весь мир слова, которые, будучи обращенными к Москве, заложили основу великой коалиции: «Отныне у нас одна цель, одна единственная – уничтожение нацистского режима. Мы окажем любую возможную помощь России и русскому народу». Через два дня президент США Ф. Рузвельт пообещал помощь Советскому Союзу. Во второй раз на протяжении полустолетия, под угрозой доминирования Германии, начал складываться союз России с Западом.

Союз складывался медленно по нескольким причинам. Сталин совсем не доверял Западу, который ненавидел его режим. Запад не доверял режиму, который считал искусственным и в устойчивости которого сомневался. Разница в политических и культурных взглядах была слишком велика. Тем не менее Черчилль воздал должное своему союзнику: «Сила советского правительства, твердость русского народа, неисчерпаемые запасы русской мощи, огромные возможности страны, жесткость русской зимы были теми факторами, которые в конечном счете сокрушили гитлеровские армии».

Третьим (после личностных различий лидеров и враждебного прошлого) препятствием были соображения долговременного стратегического планирования: Запад хотел использовать до конца силы Советской Армии, а высадку союзнических войск в Западной Европе осуществить лишь на этапе коллапса либо СССР, либо Германии.

Четвертым препятствием в деле формирования союза было наличие культурных и прочих различий. Рузвельт полагал, что Сталин возглавляет «очень отсталый народ». Но Россия – огромная страна, и мир будущего можно построить только в союзе с ней. Важно также учесть, что в ходе войны достаточно быстро изменялось и соотношение сил внутри самого Запада.
Ф.Д.
Рузвельт (1882–1945) – государственный деятель США, президент США в 1933-1945 гг. Если в 1939 году Ф. Рузвельт «возлагал» на Англию задачу «спасения цивилизации», то в 1942 году он и его помощники уже предусматривали главенство «в дуэте» Соединенных Штатов. Но самое главное препятствие на пути союза России с Западом проистекало из неравномерности военных усилий. Запад старался не делать окончательных обязательных выводов, «держать все двери открытыми», не сокращать возможностей выбора, который еще многократно предоставит война.

Известие о том, что в 1942 году не будет открыт настоящий второй фронт, явилось, по мнению британского премьера, подлинным «шоком» для Сталина. Но Черчилль полагал, что две крупнейшие континентальные державы, борясь и ослабляя друг друга, действуют в нужном направлении. Не открыв фронта на европейском Западе, союзники нарушили свое слово в крити-ческий для СССР момент, когда немцы захватили Севастополь, вошли в Ростов, вышли к порогу Кавказа и подошли к Сталинграду. Налицо было очевидное нарушение союзнических договоренностей, серьезно повлиявшее на советско-западные отношения.

В конце 1942 года, в дни Сталинграда, находясь перед фактом невыполнения Западом своего обещания, Сталин принял решение о масштабных исследованиях в ядерной области. Второй фронт не был открыт, Запад работал над своим атомным оружием, и Россия, даже тогда, когда почти половина ее населения и промышленного потенциала оказалась оккупированной, вступила в отчаянную научно-индустриальную борьбу, ставкой в которой была гарантия ее национальной безопасности.

Весной 1943 года Россия впервые ощутила собственную силу. Стало более или менее ясно, что недалек тот час, когда территория, оккупированная немцами, будет освобождена. Поэтому советское руководство в дальнейшем реагировало уже иначе на такие действия, как отказ от обещания открыть второй фронт и от посылки конвоев. Весной 1943 года, Иден писал, что «главным вопросом, владеющим умом Рузвельта, был вопрос о возможности сотрудничать с Россией сейчас и после войны». Рузвельт считал, что опора на Англию в Европе и на Китай в Азии будет служить американцам надежной гарантией американского варианта будущего мироустройства.

Самое большое раздражение у западных союзников вызвало выдвигаемое Москвой пожелание присутствовать на заседаниях англо-американского объединенного комитета начальников штабов. Здесь дело касалось самых дорогих Западу материй, и он был готов стоять до конца, чтобы пресечь притязания России.

Во время тегеранской встречи Рузвельт постарался довести до Сталина свое мнение, что, во-первых, европейские метрополии потеряли мандат истории на владычество над половиной мира. Он говорил конкретно о необходимости провести в Индии реформы «сверху донизу».
Во-вторых, Рузвельт указал, что хотел бы видеть Китай сильным. Эти два обстоятельства уже круто меняли послевоенный мир.

Во время одной из двусторонних встреч Черчилль предложил Сталину обсудить, «что может случиться с миром после войны». Сталин ответил, что боится германского национализма. «После Версаля мир казался обеспеченным, но Германия восстановила свое могущество очень быстро. Мы должны создать сильную организацию, чтобы предотвратить развязывание Германией новой войны». Черчилль спросил, как скоро Германия может восстановить свои силы? На что Сталин ответил: «Возможно, примерно за 15-20 лет. Немцы – способные люди, они могут быстро восстановить свою экономику».

Возможно, что когда Черчилль принял решение вступить в союзные отношения с Советской Россией, он полагал, что сутью этой политики будет поддержание России на плаву до тех пор, пока Великобритания и США не сумеют склонить чашу весов на свою сторону. История распорядилась иначе. Именно СССР стал той силой, которая сокрушила Германию, и от нее – а не от Британии – через три года больше всего зависела расстановка сил в Европе. Нужно сказать, что Черчилль и Рузвельт не сумели оценить потенциала Советского Союза. Россия одна в течение трех лет сдерживала натиск гитлеровской Германии и внесла решающий вклад в разгром агрессора.

23 апреля 1945 года в Белом доме состоялась встреча Г. Трумэна с министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым. Г. Трумэн пригрозил, что неуступчивость СССР может привести к тому, что США начнут создавать мировую организацию без него, и что вопрос о предоставлении СССР экономической помощи будет отставлен. Г. Трумэн (1884-1972) государственный деятель США, президент США с 1945-1953 гг. Президент избрал план устройства Европы, который, с его точки зрения, наиболее прочно утверждал американское влияние в ней.

Германский вопрос имел и другой важный аспект. На конференции в Ялте было решено, что Германия выплатит пострадавшим от ее агрессии странам репарации – 20 млрд долл. США. Половину этой суммы, как было условлено, получит Советский Союз. Г. Трумэн пересмотрел эту договоренность. Посол Гарриман сказал Сталину, что возникшие в отношениях двух стран трения осложняют вопрос об американском займе России. Пока Советская Армия являлась основной силой, противостоящей Германии, американскому руководству казалось резонным соглашение, по которому разоренная войной страна надеялась получить частичную компенсацию. Но вот смолкли пушки и главенствующими стали мотивы стратегического свойства: не ослаблять Германию, большая часть которой оказалась под управлением США, Англии, Франции, а превратить ее в бастион против СССР – вчерашнего союзника.

В годы войны на Западе значительную силу представляли те, кто верил в возможность продолжения сотрудничества России и Запада, великих держав антигитлеровской коалиции. Однако внутреннее напряжение уже ощущалось. США, мягко говоря, специфически относились
к СССР как к союзнику. В великой антигитлеровской коалиции номинально все три основных участника (СССР – Великобритания – США) были равны, а в реальности американская сторона делала большое различие между своими британскими и советскими союзниками. В Вашингтоне находилось совместное американо-британское командование, объединенный комитет начальников штабов; на европейском фронте британские войска подчинялись американскому командованию. Британия с ее населением более чем в три раза меньшим, чем население СССР, пострадавшая от военных действий несравнимо меньше СССР, получила в три раза больше товаров по ленд-лизу; англичанам был гарантирован заем на послевоенное восстановление; американцы делились с ними своими военными секретами. Первая оккупированная вражеская страна – Италия – стала показателем так называемого «равенства» трех великих союзников: американо-английская администрация не включила представителей СССР в органы управления этой страной. Можно назвать и другие проявления пристрастности и нелояльности США как военного союзника.

Эти обстоятельства не подорвали готовности России сохранить союз военных лет. Важное значение имели поставки по ленд-лизу, а также обещанный американской стороной шестимиллиардный послевоенный заем.

В годы войны русские и люди Запада получили почти немыслимую прежде возможность наблюдать друг друга вблизи, оценить моральные качества, психологические особенности противоположной стороны. И обе стороны сделали немало открытий для себя. Очевидцы отметили в русских партизанах на Западе неожиданные и поразительные для них черты героизма, хладнокровия, выносливости, исключительной способности к выживанию, превышающей самые высокие человеческие мерки. В час своего самого трудного испытания с непоколебимым упорством и терпением, с неизменной последовательностью, Россия воспитала несколько поколений людей, которые были созданы для того, чтобы защитить и спасти свою родину.

Вторая мировая война сказалась на взаимоотношениях России с Западом неизгладимым образом. Две ее черты утвердились в русской памяти на многие десятилетия. Первое – это немыслимая жестокость агрессора, предложенная им борьба на тотальное уничтожение неарийцев. Второй урок великой войны – обретение Россией веры в свои возможности. Россия победила не только потому, что положила в полях миллионы своих сынов, но потому, что создала такую военно-индустриальную машину, которая превзошла германскую. Помощь союзников была существенна, но более девяноста процентов своей военной продукции Россия произвела сама, многократно превзойдя по главным военно-промышленным показателям Германию. Значит, спор с Западом возможен, значит, Россия способна на глобальное соревнование, если ее танки и самолеты оказались качественно лучше западных образцов. Это смешение трагического опыта и новой гордости России следует иметь в виду, когда подходишь к теме России и Запада на том витке их взаимоотношений, когда западным лидером стали США.

Сталин явно не хотел делать уступок в Центральной и Восточной Европе, но он и не желал антагонизации Америки. Сталин пошел по третьему пути: осторожность, попытка избежать сознательного провоцирования конфликтности в отношениях с Западом, но определенная жесткость в отстаивании своих интересов. Советские войска так и не начали высадку на Хоккайдо, они ушли из Ирана, позиция в отношении Турции была смягчена. Но Сталин хотел иметь право решающего голоса при решении судьбы Германии и Японии, он желал иметь реальные гарантии безопасности СССР, пользоваться влиянием в прежде враждебной Восточной Европе. Внутренне Сталин сомневался в возможности надежной дружественности Запада. Он открывал на этом направлении двери, но не ставил все на эту карту.

Между Западом и Восточной Европой могла наладиться кооперация и взаимопонимание. Но произошло противоположное. Произошла трагедия взаимонепонимания России и Запада. Эта прискорбная потеря общих идейно-эмоциональных оснований породила «холодную войну», продолжавшуюся долгие сорок пять лет, жизнь двух поколений.

История начала «холодной войны» уже исследована в нескольких ракурсах. Взвешенная точка зрения исходит из того, что критическим было взаимное непонимание. Очевидны пороки сталинской системы, перенесенные на восточноевропейские страны, но довольно часто видна и жестокость Запада, не увидевшего для России иного будущего, кроме как в своем фарватере. Из речи Черчилля в Фултоне: «Из всего, что я видел на встречах со своими русскими друзьями и союзниками во время войны, я вынес убеждение, что на русских ничто не производит большего впечатления, чем сила, и ничто не вызывает у них меньшего уважения, чем военная слабость». Что же предлагал Черчилль в качестве альтернативы войне? По существу лишь одно: Америка и Британия должны увеличить военную мощь, поскольку Россия уважает лишь вооруженную силу. Теперь безопасность Запада, по его словам, зависела только от масштаба вооруженности Запада. Предлагалась идея «нового единства в Европе», которое не исключало бы сотрудничество ни одного народа, осуществляемое, согласно структурам Объединенных наций и в соответствии с уставом ООН. Но один народ все же был негласно выделен – русский народ, как бросающий вызов христианской цивилизации.

Трумэновскому руководству требовалось более или менее убедительное объяснение своей враждебности к вчерашнему союзнику. Дж. Кеннан предлагал такое объяснение. «Мы имеем дело с политической силой, фанатически приверженной идее, что не может быть найдено постоянного способа сосуществования с Соединенными Штатами». Америка получила желанное моральное
и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. 19 декабря 1947 года Трумэн направил Конгрессу специальное послание о «плане Маршалла», предлагая предоставить западноевропейским странам 17 млрд долл. безвозмездной помощи. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений в решимости США обеспечить свое господство на Западе в целом, администрация Трумэна стала использовать фактор своей атомной вооруженности. Размещение носителей атомного оружия в Европе могло расцениваться – и расценивалось – однозначно: атомный рычаг применялся для консолидации Запада и против страны, «не вписавшейся» в зону влияния Запада. «Холодная война», противостояние с Востоком способствовали беспрецедентному внутризападному сближению, невиданной концентрации сил, прекращению внутренних усобиц, пониманию убийственности национального самоутверждения. Никем никогда не побежденная Британия в 1947-1949 годах сдает мировые позиции новому лидеру – Соединенным Штатам. Если так поступил «гордый бритт», то иначе не могли поступить ни французы, ни скандинавы, ни Бенилюкс, не говоря уже о поверженных Германии и Италии. Все прежние мировые конфликты были битвой отдельных западных стран с незападным миром, либо своего рода гражданской войной. Понадобился первый реальный вызов всей совокупной мощи Запада, когда СССР и КНР в 1950 году подписали договор о союзе, когда против полумиллиарда жителей Запада восстал миллиардный союз славян и китайцев, чтобы Запад отбросил внутренние противоречия. В конце 40-х гг. ХХ в. потенциал конфликтности на Западе нисходит до минимума. Впервые в истории Британия, Франция, США и Германия обрели единый морально-психологичес-кий код, заговорили на общем языке – таков результат страха, пережитого Западом перед вызовом, брошенным союзом Сталина и Мао Цзедуна, первым за 500 лет глобальным вызовом.

Ни до, ни после Западу так откровенно не противостояла столь монолитная, исполненная решимости и владеющая стратегической глубиной на самом крупном – евразийском континенте коалиция, примыкавшая к оси Москва – Пекин. На период 1949-1958 гг. приходится величайшая поляризация сил в мировой истории, поляризация жесткая, при которой оба антагониста – Запад и Восток – были готовы почти на любые жертвы. Пять столетий не знал Запад такой социальной истерии, как та, что получила название по имени сенатора Маккарти, искавшего предателей во всех государственных службах США.

Запад пытался понять своего нового противника. Это было не просто, учитывая «железный занавес». Но на Западе проживали сотни тысяч бывших советских людей, по тем или иным причинам не возвратившихся после войны в СССР. Детальный опрос среди них, изучение их мнений и менталитета облегчило Западу понимание страны, психологии ее граждан, мотивов их поведения. Этот т.н. «Гарвардский проект», осуществленный в 1950-1951 годах на основе опроса очень большого числа перемещенных лиц, был обобщен американцами А. Инкелесом и Р. Бауэром в монографии «Советский гражданин». В результате большой и кропотливой работы авторы исследования сумели очертить политический идеал русских: «Патерналистское государство с чрезвычайно широкими полномочиями, которое решительно их осуществляет, направляя и контролируя судьбу страны, но которое в то же время благожелательно служит интересам гражданина, уважает его личное достоинство и оставляет ему значительную свободу желаний и чувство защищенности от произвольного вмешательства и наказания». Это вызвавшее сенсацию исследование в целом адекватно отразило многовековой стереотип, особенность восточно-европейского менталитета.

Сталин после Второй мировой войны достаточно отчетливо видел лучшее воплощение западных доблестей – Соединенные Штаты Америки: «Американские деловые способности непобедимы... Без них никакая конструктивная работа невозможна. Союз российского революционного порыва и американской деловой хватки... является сутью ленинизма». При всей борьбе с космополитизмом процесс вестернизации трудовой этики должен был быть продолжен.

Смерть Сталина ознаменовала окончание штурмового продвижения к вершинам, обозначенным примером Запада. Период с 1953 года до 1985 гг. характеризуется прежде всего постепенным открытием России внешнему миру. Режим «свирепой» сталинской изоляции стал ослабевать, и страна, пораженная ксенофобией, страхом и будированием национального чувства, стала «поворачивать в более спокойные воды», постепенно избавляясь от комплексов страха-ненависти в отношении жестокого для России в ХХ веке внешнего мира. Ксенофобия – навязчивый страх перед иностранцами, неприязненное к ним отношение.

Под огромным влиянием того, что союз Москвы и Пекина сумел реально противостоять всемогуществу объединенного американцами Запада, огромные массивы афро-азиатских колоний поспешили воспользоваться историческим шансом. В 1951 году полный политический сувере-нитет приобретает Индия, а через несколько лет практически полностью меняется политическая карта Африки. «Второй» (социалистический) мир помог Африке, Латинской Америке и Азии – силам, противостоящим западному влиянию. Странами, получившими на этом историческом этапе прямую военную помощь в борьбе против Запада, явились Вьетнам, Египет, Сирия, Индонезия, Алжир. В схватке с Западом – впервые за пятьсот лет относительно равной – Россия начала опираться на прежние колонии западноевропейских держав. Западу было нелегко уходить из прежних зон своего влияния. Британия вела долгую битву за Индию, Франция – за Алжир, Соединенные Штаты – за Вьетнам.

Пройдет время, прежде чем Запад придет к заключению, что лидерство в научно-технической революции обеспечивает им влияние в тех же регионах более надежно, чем наличие в колониальных странах флага метрополий и генерал-губернаторского дворца. Но между 1946-1974 годами – в период освобождения Азии и Африки – Запад пережил тяжелую психологическую травму, а незападный мир впервые поверил в собственное будущее.

Десятилетия противостояния Запада коммунистическому Востоку изменили политическую карту мира, дали шанс на более независимое развитие миллиардам людей, чьи отцы уже потеряли надежду. Но эти же десятилетия показали, что вопрос полнокровного цивилизационного, прежде всего, экономического подключения к независимому развитию не уступает по сложности достижению политической независимости. Собственно, и СССР, и Китай, и восточноевропейские страны решали задачу эффективного устройства своих обществ и формирования условий для практического приложения науки в промышленности и сельском хозяйстве. Проблема модернизации приобрела менее камуфлированные колониальной или политической зависимостью контуры: концентрация ресурсов, выбор оптимальных целей, использование национальных черт, более узкая специализация, допуск на богатые рынки, образовательные усилия – единственный путь к более достойной жизни, изменение ведущего к ущербности перерыва в традиции, осуществленного западными конкистадорами, колонизаторами, учеными и промышленниками.

Во всемирно-историческом плане Россия, противопоставив себя в период между 1917-1991 гг. Западу, оказалась защитницей и опорой социально ущемленных сил, надеждой левых партий, сторонников восстановления национального самоуважения и социального прогресса. А Запад – вопреки своей природе подлинно глобального революционера с пятисотлетним стажем – занял исторически невыгодную позицию охранителя статус кво, определенно не устраивающего большинство человечества. Если у России и был шанс выиграть исторический бой у Запада, то предпосылками его были не скорость танков в районе между Эльбой и Ла-Маншем, а более привлекательное собственное общество и активное участие в мировой технологической революции.

Одним из наиболее заметных разочарований советского коммунизма 1950-1970 годов было то, что колониальные народы Азии и Африки, освободившись от своих западных метрополий, не вступили во всемирную «антизападную лигу». Это был явный успех Запада, оказавшего новым государствам помощь, и поражение крайних антизападных сил в коммунистическом движении. Мировой антизападной революции не случилось. Ригоризм коммунизма привел к тому, что Белград, Каир и Дели возглавили движение неприсоединения, которое хотя и отошло от Запада, но не в мир социалистического централизма. Ригоризм (лат. Rigor – твердость) – строгое выполнение нравственных правил, исключающее любые компромиссы. Это поколебало шансы России действенно противостоять Западу на основе пролетарской солидарности обездоленных социальных сил.

Запад, со своей стороны, сумел справиться с обвалом суверенизации «третьего мира». Западные политические деятели, претерпевая агонию новой исторической самооценки, проявили понимание того, что репрессии в отношении антизападных сил могут лишь закрепить антизападный синдром политических элит в новорожденных государствах. Оксфорд и Сорбонна не закрыли своих дверей перед студентами из «третьего мира»; экономическая помощь Запада была централизована, ее получение обусловлено двусторонними или многосторонними связями с Западом. Главным инструментом воздействия Запада после процесса деколонизации и образо-вания сотни новых государств стал, наряду с воздействием на элиты и селективной экономической помощью, допуск развивающихся стран на богатейший в мире рынок Запада.

У России (как и у Китая) не было подобных рычагов. Советская Россия оказывала селективную экономическую помощь, но эта помощь объективно не могла быть сравнимой с западной. В конечном счете «третий мир» не мог жить лишь агитацией, обращением к прежним национальным святыням, проповедями равенства и справедливости.

Отказ России поделиться с Китаем атомными секретами начал полосу отчуждения двух коммунистических гигантов. Запад разыграл «китайскую карту», окончательно разделив силы своих коммунистических противников и даже противопоставив их друг другу. Особенно успешным оказался фактор допуска китайских товаров на западные рынки, массовые инвестиции в четырнадцать специальных зон Китая, привлечение в западные университеты китайских студентов. Это послужило подъему экономики азиатского гиганта. Главное: Запад в конечном счете нейтрализовал единственный в истории союз (Москва – Пекин), располагавший необходимыми ресурсами и идеологическим фанатизмом, делавшим угрозу Западу реальной.

Важнейшие перемены произошли в 60-е годы на Западе. Спор России и Запада приобрел характер довольно стабильного противостояния. Начался процесс «детанта» – ослабление напряженности между Россией и Западом. Детант (фр. d?tente) – разрядка. Достигнув огромными усилиями стратегического паритета, впервые в истории овладев гарантией национального существования, Россия получила возможность медленной либерализации своей внутренней жизни. Паритет (лат. paritas – равенство) – принцип равенства целей, факторов, средств; равенство прав и обязанностей, платежей, положения на рынке разных экономических субъектов.

Несомненной заслугой Хрущева было то, что он, после едва ли не абсолютной сталинской изоляции, «приоткрыл окно» на Запад, в мир западных идей, эмоций, мировосприятия. С трибуны двадцатого съезда он призвал КПСС «внимательно изучать западную экономику, то лучшее, что наука и технология капиталистических стран может предложить с тем, чтобы использовать достижения мирового технологического прогресса». Национальным лозунгом стало «догнать и перегнать» Запад. После 1956 года власть огромной карательной машины государства была ослаблена, хотя насилие продолжало оставаться одним из орудий модернизации.

Можно смело сказать, что между 1965-1985 годами КПСС радикально изменила свой характер. Теперь в нее входили более половины граждан, имеющих среднее образование, членство в партии перестало походить на участие в революционной организации. Стала характерна словесная приобщенность, церемониальная дань призракам, учению девятнадцатого века, потеря внимания к социальному принципу, утеря фокуса деятельности.

Особая проблема возникла у выросшей советской интеллигенции, особенно той, которая получила доступ на Запад. Эта проблема состояла в конфликте у представителей интеллигенции между следованием традициям и ценностям своего народа, своей культуры и желанием интеллектуальной близости с Западом, желанием западного комфорта, западных стандартов жизни. В этой ситуации все большее значение получает клан ученых, тех специалистов, которым «по долгу» должен был быть яснее способ приобщения СССР к развитой части мира; начинается восхождение политологов и экономистов. Главной модернизационной чертой СССР между 1965-1985 гг. был упадок идеологического догматизма и своеобразный расцвет страноведческой науки. Пришли Арбатов, Богомолов, Иноземцев, Абалкин, Аганбегян с обоснованием первосте-пенной важности научно-технического прогресса как рационально-достижимого. Возникла вера в науку, эра конференций и симпозиумов.



ЗАПАДНАЯ И РОССИЙСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Подлинными интерпретаторами российского противостояния Западу во второй половине ХХ века были теоретики модернизации. В теориях, объясняющих догоняющий Запад мир, наиболее видной частью которого являлась Россия, сменилось четыре основных подхода.

1. Первый – «модернизационный» – доминировал в 50-е годы. Он базировался на солидном идейном багаже, накопление которого началось во времена Просвещения. В середине двадцатого века активными сторонниками «модернизационного» подхода являлись Т. Парсонс, А. Инкелес, У. Ростоу, К. Кер, Л. Лернер, Д. Аптер, С. Айзенстадт. Сторонники этого подхода разделяли несколько базовых ценностей: мир представляет собой единую систему, устремляющуюся «общим строем» к единому будущему; среди общей когорты держав различимы два типа – традиционные и модернизированные. Как модернизированные определялись те социальные организации и культурные установки, которые выработал Запад и которые отличались индивидуализмом, приверженностью демократии, капитализму, секуляризацией религиозных традиций, обращенностью к науке. Секуляризация (лат. Saecularis – мирской) – процесс освобождения общества от религиозной опеки, контроля. Важно отметить, что теоретики модернистской школы не считали незападные общества внутренне цельными, гомогенными, самодостаточными. Национально особенное в России менее важно, чем то, что внутренне объединяет ее с Западом. Главное у модернистов заключалось в ускоренном развитии науки (которая интернациональна) и максимально быстром внедрении достижений науки в жизнь.

Эта точка зрения, доминировавшая до второй половины 60-х годов, встретила в дальнейшем препятствия, не поддававшиеся модернистской интерпретации, что и вызвало кризис модернизма как интерпретационной системы. Модернизм показал свою главную слабость в определении мотивации действий отдельных обществ, в частности России.

Ко второй половине шестидесятых годов стало ясно, что модернизационная интерпретация конфликта России и Запада является во многом жертвой идеологии, а не выражением объективного знания. Реальность требовала более адекватной рационализации, и она была Западом найдена. Наступил второй послевоенный этап анализа дихотомии Запад-Россия.

2. Модернизм как господствующий тип объяснения настоящего и будущего в отношениях России и Запада уступил место идеям более молодого поколения западных интеллектуалов. Наиболее важным было определение «идеологии как культурной системы» – это был шаг в верном направлении. Нельзя было далее все идеи мира подавать вышедшими только из западного источника. Следовало учитывать культурное разнообразие мира. Противостояние Запада с Россией уже невозможно было изображать только понятной широкой западной публике схваткой идеи свободы с идеей социальной справедливости. Следовало больше учитывать органическое своеобразие России. Существенным фактом было то, что наиболее пытливые умы Запада усомнились в мировой модернизации, если она не будет учитывать упрямые факты специфического исторического развития, догматы религии, культурное своеобразие, ментальную особенность. Категории культуры и социальной структуры впервые были показаны как базовые, определяющие особенности развития отдельных регионов, оригинальных цивилизаций. Оптимистической эволюционности и вере в общую цивилизационную дорогу был нанесен удар.

Новая волна прежде всего обратила внимание на особенности развития всех незападных регионов, России в первую очередь. Прежний постулат «всемирного единства» уступил место отделению лидеров индустриального развития от стран, ищущих оптимальный путь развития.
Н. Смельсер, Дж. Нетл, Р. Робертсон, Дж. Гузфилд, Дж. Голдторп отдали дань исследованию традиционализма и именно с этого угла начали рассматривать мировое противостояние, кульминацией которого была поляризация Запада и России. В конечном счете ими было создано новое видение проблемы, суть которого заключалась в том, что мировая история представляет собой не плавную эволюцию, а совокупность жесточайших катаклизмов. Что Россия, как и прочие регионы, не плавно «вплывает» в расширяющийся ареал Запада, а рвется в будущее сквозь трагедии войн и революций. Б. Мур предложил в 1966 году заменить понятия «модернизация» и «эволюция» понятиями «революция» и «контрреволюция». В центр дискуссий встали понятия мирового первенства, эксплуатация одного региона другим, мировой стратификации, значения неравенства для двусторонних отношений. Россия и Запад перестали видеться силами, следующими параллельными курсами к единому будущему. Модернизация – эволюция уступила место «конвульсиям» – революции.

В возникшей – и господствовавшей примерно в десятилетие между 1965-1975 годами – точке зрения на проблему Запада и внешнего по отношению к нему мира появились новые идеи, определившие многолетнюю стойкость новой парадигмы. Речь, идет: 1) о представлении, что в мире происходит гигантская крестьянская революция, бунт мировой деревни против мирового города; 2) обозначилось противостояние и подъем желтой и черной рас; 3) западная культура после периода нарочитого гедонизма породила массовую культуру, нашедшую восхищенных адептов в городах незападного мира; 4) молодежь Запада и России потеряла прежнюю, основанную на идеологии, взаимную подозрительность, – и этот процесс пошел и вширь, и вглубь. Результатом вышеуказанного явилось создание нового климата, в котором более, чем прежде, признавалось различие Запада и его восточных соседей, отрицалась параллельность развития. Дихотомия традиционализма (как синонима отсталости) и модернизма сменилась более сложной картиной. Дихотомия (греч. Dichotomiaразделение на две части) – переменная, имеющая только два возможных решения. Характерным стало подчеркивание капитализма как основополагающей черты Запада, как причины противодействия Советской России.

Сторонники антимодернистского направления, господствовавшего примерно в 1965-1975 годах, сняли с Запада ауру сугубого носителя прогресса, а Россию перестали изображать как олицетво-рение агрессивного идеологически окрашенного традиционализма. Они высветили бюрократичес-кий характер западной государственной машины, показали репрессивную сторону западной демократии, и в то же время «простили» России импульс изоляционизма и антизападной враждебности как синдром, частично, непонимания Запада, частично как результат западной бесцеремонности. Стилмэн и Пфафф писали в 1964 году, что наивно видеть в Советском Союзе полномасштабную угрозу Западу, поведение СССР на внутренней и внешней арене обусловлено именно недостаточным потенциалом полновесно ответить на вызов Запада.

Антимодернисты пошли еще дальше. Не рыночный механизм, а социализм стал «подаваться» дорогой в будущее. Впервые – и в единственный раз – Россия стала для Запада едва ли не примером развития.

Частично это можно объяснить конкретными событиями эпохи: русские первыми стали использовать энергию атома в мирных целях, первыми вышли в космос, создали суда на воздушной подушке, синхрофазотрон и т.п. Индивидуализм и жадность Запада перестали видеться несравненным источником материального прогресса и морального совершенствования. Одновременно СССР приобрел ауру едва ли не «земли будущего» для очень влиятельной части западных интеллектуалов. Запад впервые в своей истории одновременно стал ироничен по отношению к самому себе и терпимо-восторженно внимателен по отношению к России как единственному на тот период полновесному ответу на западный вызов. Антимодернизм «держал Запад под подозрением», а коммунистический Восток подавал как волну будущего до второй половины 70-х годов, когда энергия радикальных социальных группировок, подъем «третьего мира», самобичевания исторических ревизионистов и героизация восстания «мировой деревни» стали иссякать. Материализм в очередной раз стал на пути пусть высоких, но надуманных идейных конструктов. Консерватизм стал впервые политически «модным» после 50-х годов, прежние маоисты (скажем, Д. Горовиц в США и А. Леви во Франции) стали яростными антикоммунистами. Радикализм 60-70-х гг. ХХ в. ушел в историческую тень. Детант Запада с Россией стал оцениваться сугубо критически, поведение Советской России в «третьем мире» снова стало рассматриваться как реальная угроза Западу.

3. На интеллектуальную арену Запада вышло третье за послевоенный период направление в мирообъяснении – постмодернизм, который господствовал с конца 70-х до начала 90-х годов. Этот вид социальной интерпретации отбросил прежнее антимодернистское самобичевание, снял с Запада «вину» за беды мира, и постарался посмотреть на мир (в том числе и на проблему Запад-Россия) под новым углом зрения – менее идеологически, более «объективно», заведомо более отрешенно. Вождями постмодернизма в экономической теории были С. Лэш, Д. Харви, в теории культурного развития мира – Ж.-Ф. Лиотар, М. Фуко.

Постмодернизм «победил» антимодернизм простым вопросом: если будущее за социализмом, то почему Россия не дает Западу образцы такого будущего? Какой смысл в радикализации Запада, если это не приносит ему обновления, не оживляет его экономику, мораль, устойчивые ценности? Постмодернисты считали важнейшим фактором культурной и материальной жизни осуществленный Западом “новый и невообразимый бросок”. И никто пока не смог повторить этого поразительного, проделанного Западом пути. Здесь мы приближаемся к сердцевине постмодернистского видения мира, его особенности в оценке дихотомии Запад – "не-Запад". Перенося фокус внимания на личность, на персональную судьбу, постмодернисты выдвинули принцип универсальности мира, способности повсюду в нем пойти собственным путем. Разрыв между Западом и вторым и третьим мирами как бы нивелируется – ведь речь идет не о компактных государственных группировках, а об индивидуальностях, о персональной судьбе, которая может быть в принципе схожей у представителей всех трех миров. В этом смысле постмодернизм снова как бы замаскировал революционизирующую сущность пятисотлетней непрерывной революции Запада.

Постмодернизм отказался от противопоставления модернизма и традиционализма, настаивая на том, что существуют общеуниверсальные ценности, но эти ценности не сугубо западные,
а более широкого характера. Запад разделяет их как часть света, получившую свободу выбора. Когда через энное время такую свободу получит Россия, она тоже ощутит прелесть локального, частного, особого, раскрепощенного.

Так постмодернизм оригинальным образом «связал» распадавшийся по социальному признаку мир. В интересующем нас ракурсе он отказался подать Запад как особый регион, ведущий остальной мир к переменам, зовущий за собой, изменяющий местные традиции. Но что постмодернисты могли дать взамен (мы имеем в виду макротеорию) на фоне эпохальных мировых сдвигов 1989-1991 годов? В известном смысле после этой революции завершилась своеобразная изоляция России, она сама раскололась. Потребовалось новое осмысление проблемы усилившегося Запада и ослабевшей России.

4. Наступила следующая, четвертая фаза послевоенного осмысления отношений Запада и России (середина 90-х годов), в которой западные теоретики во многом находятся по настоящее время. Феноменально быстрое крушение того, что еще совсем недавно рассматривалось как реальная альтернатива Западу, вызвало среди западных теоретиков своеобразный шок. В России началась драма верхушечного строительства капитализма, что в условиях отсутствия стабильности в государстве и обществе обернулось жестокими общественными конвульсиями.

Мир снова, как и сорок лет назад, стал видеться универсальным в виде огромной пирамиды с Западом на вершине. Такие теоретики, как Дж. Коулмен, призывали к новой героике Запада – посредством освобождения рынка придать западному обществу новую энергию, прекратить сибаритский регресс, оживить социальную жизнь, дать более надежный шанс на лидерство и в следующем тысячелетии. Неофиты «смелого западничества», позабыв об уроках отечественной истории, бросились в 1991 году «на Запад», стремительно меняя прежние формы общественной и экономической жизни страны.

Из победы Запада и поворота России в его фарватер западные теоретики сделали определен-ный вывод. Дух рынка стал подаваться духом человечности, переход России из состояния самостоятельной попытки модернизации к подчиненному положению «ученика Запада» – ярчайшим примером триумфа универсальных (т.е. западных) ценностей. В системе Россия – Запад между 1989-1991 годами был получен существеннейший результат. Россия покончила с противостоянием и постаралась встать на одну сторону с Западом.

Неомодернизм конца ХХ века имеет очень важную особенность. Впервые – на воле глобального успеха – Запад начал медленно, но верно приходить к выводу, что, хотя он и преодо-лел серьезнейший в своем пятисотлетнем подъеме вызов, но, при всем могуществе, уже не может с гарантией полагаться на мировой контроль, не может диктовать свою волю огромной Азии. Шестнадцать процентов, которые приходятся на белую расу, не могут, при всем могуществе, диктовать волю остальному миру.

Итак, послевоенный период мыслительного творчества Запада как бы завершил полный круг. Западные идеологи начали мироосмысление после 1945 года с идей общемирового порядка, подвергли критическому анализу вселенский оптимизм в 60-е гг. ХХ в., мирились со множеством путей в постмодернистских конструкциях и завершили круг гимном демократии и рынку как глобальному общему знаменателю.

Россия – как объект исследования – занимала в этом пятидесятилетнем анализе качественно разные места. Модернисты первого послевоенного периода видели в ее социальном эксперименте искаженный путь к тем же западным ценностям. Антимодернисты 60-70-х годов признали ее право на оригинальное развитие и некоторое время пребывали в иллюзиях. Постмодернисты игнорировали ее, разочаровавшись в российском социальном опыте, но готовы были предоставить ей «самостоятельный шанс». Неомодернисты отвергли русский социализм как параллельный путь и снова начертили магистральную дорогу, пролагаемую Западом как авангардом, чьи мысли, деяния и технология имеют первостепенное значение для всех.

Собственно конкретный триумф Запада длился недолго – с присоединения России к Западу в битве с мусульманами в Персидском заливе до тупика, в который зашел Запад (теперь уже никак не по вине России) в прежней Югославии, Сомали, Руанде, Алжире. Новый мировой порядок «продержался» между январем 1991 года и весной 1992 года, между сбором под знаменами Запада против Ирака и агонией Югославии, в которой основные мировые силы уже не держались общей позиции, в которой Россия заняла отличную от англо-французской – еще более отличную от американской (не говоря уже о германской) точку зрения. Партнерство России и Запада довольно быстро прошло эйфорическую стадию – от мальтийской встречи (1988 г.) Горбачева и Буша до подписания договора по стратегическим вооружениям в январе 1992 года президентами Ельциным и Клинтоном. Далее наступили суровые будни.

Анализ и объяснение России, ее внутренних процессов и внешней политики никогда не были легким хлебом для западных специалистов. Закрытая страна, иные традиции, особый менталитет населения, чуждая парадигма восприятия жизни и судьбы, власти и богатства, идеологии и жертвенности, труда и достатка, правды-истины и правды-справедливости. И все же в свете наличия на Западе значительной интерпретационной литературы, встает законный вопрос, в чем заключалась слабость подхода, оказавшегося в целом неадекватным, не сумевшего предсказать гигантской трансформации России, ее поворота, направления этого поворота. Предварительные выводы можно сделать уже сейчас.

Поскольку сложности вызвал анализ самой антизападной модели внутреннего устройства России, непростым оказалось и осмысление Западом внешней политики Советского Союза в после-военное пятидесятилетие. У западных интерпретаторов поведения крупнейшей не зависимой от Запада силы возникли немалые сложности. Выдвинутая Дж. Кеннаном модель «заполнения вакуума» – наиболее популярное объяснение советской внешней политики в 40-50-е годы, стала терять сторонников. Новые факты международной жизни подорвали ее релевантность. Релевантность – в широком смысле – мера соответствия получаемого результата желанному результату.

Новый главенствующий в западной политологии стереотип взаимодействия с Востоком, который можно назвать моделью воспитания, «привязки», был выдвинут на авансцену западного теоретизирования в 60-70-е годы усилиями группы политологов. Среди них выделяются Г. Киссинджер и М. Шульман: поведение России в противостоянии Западу – величина переменная, не исключающая дружественности, и зависит от ответных – позитивных или негативных – шагов Запада. Сторонники идей «поддаваемости России воспитанию» были уверены в своей способности стимулировать проявления «позитивных» черт советской внешней политики и свести к минимуму «негативные» проявления. Охладил пыл адептов этой школы как всегда конкретный политический опыт. Нежелание «воспитуемых» встать в позу послушных учеников (в Эфиопии, Анголе, Мозамбике и, конечно же, в Афганистане) привели в 80-е годы к кризису этой концепции. Их наследники в 80-е годы не сразу осознали возможности диалога с вооружившейся «вселенским гуманизмом» горбачевской командой.

Встает законный вопрос, в чем заключалась слабость западного подхода к анализу России, оказавшегося преимущественно неадекватным?

Первое. В целом основная продукция западной политологии покоилась на неверной базовой посылке: устойчивость и потенциал Советского Союза – как внутренний, так и внешний, были чрезвычайно преувеличены. Западная политология не видела внутренних противоречий советского общества. Не видела того, что экономика СССР с трудом воспринимает новации, что система управления страной имеет критические дефекты. Короче, внешность маскировала внутренний мир, куда западные аналитики проникали с большим трудом. Одним из главных результатов этой переоценки было восприятие многих оборонительных действий советской стороны как наступательных, что держало мир в состоянии колоссального напряжения.

Второе. В оценке советского общества западные политологи исходили из той презумпции, что внутри него идет борьба демократов и консерваторов, что тоталитарная система мешает нынешним и потенциальным диссидентам трансформировать общество в направлении западного образца. Запад переоценил значимость нелегальной оппозиции, неверно оценил ее силу, характер и цели. Это помешало ему увидеть реальные противоречия советского строя.

Третье. Чрезвычайной оказалась переоценка эффективности той государственной машины, которую по привычке на Западе называли тоталитарной. Бедой Советского Союза и России была абсолютно недостаточная эффективность государственного аппарата, сугубо словесная реакция на политику центра, отсутствие подлинно значимых рычагов регуляции национальной жизни.

Четвертое. Коммунистическая партия представлялась всемогущим механизмом, управ-ляемым ЦК – интеллектуальным колоссом, полагающимся на тотальное отслеживание против-ников режима. Однако в решающие годы и месяцы своего кризиса она предстала перед всем миром как давно лишившаяся всякого социального (не говоря уже о революционном) пафоса бюрократическая машина. Кремленологи не усмотрели в деятельности Центрального Комитета борьбы автохтонов и интернационалистов, не оценили по достоинству функции аппарата и ближайшего окружения генерального секретаря, не учли изменения стиля и пафоса деятельности партийного руководства.

Пятое. Армия (и в целом оборонная среда) получила неадекватную интерпретацию. Завороженные числом танков, западные специалисты не оценили отсутствия подлинно наступа-тельных элементов: агрессивного боевого духа, поощрения самостоятельных действий, идеологии порыва, поощрения спартанского самоотрешения. И, что уже совсем удивительно, западные специалисты не усмотрели изменения психологической обстановки в казарме – появления межрасовой и этнической вражды, раскола между солдатами, сержантским и офицерским корпусом.

Шестое. И, пожалуй, главное. Западные эксперты и историки не оставляли за Советской Россией права на собственную цивилизационную особенность, на особенность русского менталитета, на поразительно уникальный восточнославянский опыт, на сложившуюся веками парадигму народного мышления, на безусловно отличный от западного менталитет их восточного потенциального противника. Главная ошибка в восприятии 90-х годов – непонимание значимости отхода КПСС от руководства государством, осуществленного еще до августа 1991 г. Западные авторы, искавшие ключевую точку отсчета «крушения советской империи», не увидели ее, заключающуюся в ликвидации промышленных отделов райкомов – горкомов – обкомов, что сразу же изменило систему власти, распределения и менеджмента в советской экономике. По существу рухнула пирамида общегосударственной власти.

Из вышеизложенного вытекает следующий вывод. Положительным итогом прошедшего десятилетия для России является открытие миру, тяга к сближению с Западом. На этот счет у российского населения и, прежде всего, российской интеллигенции есть глубокие симпатии. Именно они призваны погасить паранойю прежних лет, лишить оснований ксенофобию, обеспечить стране воссоединение с западной частью мирового сообщества. Ради реализма признаем, что часть этих симпатий, ориентирующаяся на традиции западного гуманизма, крепка, но другая часть, исходящая из особенностей русского менталитета и недостаточного знакомства с Западом – иллюзорна.

Западная политология является, без преувеличения, активным участником совершаемого Россией поворота. Каким будет финал этого поворота сейчас, не может сказать никто. В этой критической обстановке важно внести элемент трезвого анализа и понимания.

Россия в 1920-1990-х годах претендовала на лидерство в незападном мире в духовном, культурном, идейно-политическом противостоянии этого мира с Западом. Однако, свободной, раскрепощенной, открытой новациям страны создано не было. Смысл, резон, суть происходящего были буквально утеряны в ежедневной конфронтации «холодной войны», стоившей России так дорого в плане людских и материальных ресурсов. Изоляция от Запада действовала как самое мощное разрушительное средство.

Порок однопартийной системы в конечном счете стал сказываться в «одеревенении» ее структур, преградил выделение наверх лучших национальных сил, постыдно занизил уровень национального самосознания, осложнил реализацию глубинных человеческих чаяний как в сфере социальной справедливости, так и в достижении высоких целей, самореализации.

Потеряв как общество привлекательность, Советский Союз лишился союзников, зоны влияния, преобладающего положения в Восточной Европе. Беда России заключалась в том, что ее элита не сумела создать экономику, систему духовного воспроизводства, культуру, образ жизни, достойные подражания, не менее привлекательные, чем западные.

В середине 80-х годов Россию возглавил человек, увидевший именно в сближении с Западом шанс для своей страны. Звездным часом Горбачева стал период, когда, с одной стороны, еще действовал жесткий централизованный аппарат управления страной, а с другой стороны, страна и мир в изумлении наблюдали за «коммунистом номер один», который одну за другой подвергал сомнению все догмы. Образ борца с силами тьмы, чуждого любым табу, необыкновенно возвышал Генерального секретаря. Прямо и косвенно он создал представление о себе как об освободителе страны от мрака изоляции. Однако Горбачев не видел Россию борющейся за национальное выживание посредством модернизации. Он взял на вооружение модель сокрушения коммунизма и автоматического вхождения в состав Запада.

Недостатком и бедой западников, получивших доступ к государственному рулю после 1985 года, было то, что они не видели едва ли не основного, главного в капиталистическом обществе – внутренней дисциплины, многократно большей, чем та, которую обеспечивал остаточный страх и слабые стимулы позднего социализма в СССР. Особенностью Горбачева как личности было то, что всю свою жизнь, за исключением ранней юности, он провел в мире слов – как комсомольский и партийный деятель, как собеседник Андропова, Устинова, Суслова, Громыко, как устроитель грандиозных политических спектаклей конца 80-х годов. У него напрочь отсутствовала «петровская жилка» – сделать что-либо работающим в данный момент: корабль, домну, почту, карнавал. Его книги и мемуары полностью отражают характер упорного, самолюбивого, выносливого и бесконечно многословного провинциала, счастливо уверенного во всемогуществе своего многословия. Гордыня сыграла свою превратную роль в судьбе Горбачева, когда он в своем самомнении начал переходить с твердой почвы реальности на зыбкую трясину умозрительных иллюзий. Две иллюзии закрыли его умственный горизонт: советская экономическая наука знает чудодейственные рецепты; западный и незападный мир суть единое интеллектуально-моральное пространство с общими интересами.

Первая иллюзия бросила его в 1988 году, когда он, освободившийся от оппозиции, самозабвенно начал скоростное реформирование. Вторая заставляла его думать о России как о части Запада, напрочь исключив проблему особенностей российского менталитета. Менталитет – уникальный склад различных человеческих психических свойств и качеств, а также особенностей их проявлений. Если Горбачев и думал об этом, то лишь в плане нового мышления – концепции, предполагавшей легкость смены одних стереотипов сознания на другие, поскольку общественное сознание рассматривалось как рефлекс господствующей идеологии. Потому-то Горбачев и не ставил проблемы учета российской ментальности в ходе реформ. Ментальность – совокупность этнокультурных, общественных навыков и духовных установок, стереотипов.

Пять роковых шагов 1988 года изменили страну так, как ее, возможно, изменили лишь 1941 и 1917 годы. Горбачев бросил свою гигантскую власть в дело изменения сложившегося статус-кво. Главная идея была одна: добиться ускорения развития страны и открыть ее внешнему миру.

1. Первый шаг был предпринят Горбачевым под прямым влиянием академика Аганбегяна, обещавшего ускорение темпа экономического роста. Генерального секретаря не устраивало предусмотренное Госпланом увеличение валового национального продукта на 2,8 процента в год, Горбачев испрашивал 4 процента роста экономики в год. Сделать это, не покидая рельсов прежнего экономического планирования, можно было лишь в одном случае, никак не предусмотренном прежним опытом планирования в национальном масштабе, – обращением к бюджетному заимствованию, превышению расходов над доходами.

Проект расширения производства был создан. Цену этого расширения объявил министр финансов Гостев в ноябре 1988 года. Выступая с традиционным обзором экономического положения страны, он объявил о том, что бюджет СССР в 1988 году будет сведен с дефицитом в 60 миллиардов рублей. Национального потрясения это сообщение не вызвало: Советский Союз ждет новый опыт, это несколько волнует, но причин для беспокойства нет. Между тем, дефицит бюджета всегда был явлением опасным для российской государственности как советского периода, так и предшествующих столетий империи. Царская Россия имела несколько неизменных правил. Одним из них было: никогда не выплачивать контрибуций даже в случае поражения (японцы в 1905 году так и не добились их у Николая II, который предпочел отдать половину Сахалина). Другим правилом было сводить дебет и кредит в бюджете.

Оказалось, что ломать правила не так страшно. На следующий, 1989 год, дефицит составил уже 100 млрд руб., но это никого особенно в обществе не взволновало, да и экономисты не усмотрели в заимствовании денег «у будущего» ничего экстраординарного: инфляция в СССР еще составляла лишь несколько процентов в год, деньги оставались ценностью, как прежде. Понадобится еще несколько лет, прежде чем лавина инфляции сокрушит экономику великой страны и поставит перед новыми испытаниями ее население.

Превышение расходов над доходами не могло пройти бесследно: следовало найти средства для погашения государственной задолженности. Печатный станок давал один из способов, другим стали займы за рубежом. За короткий период, в течение двух лет после 1988 года государственный долг СССР достиг невероятной (по меркам прежних времен) цифры – 70 млрд долл. США.
О западных займах Советскому Союзу специалисты-экономисты, политологи возобладавшей прозападной элиты говорили не как о бремени, не как о долге, который предстоит выплачивать грядущим поколениям, а как о символе веры Запада в Россию. Говорилось это буквально с восторгом. Убеждали в том, что человек, имеющий долг в 10 рублей – зависим, а имеющий долг в 10 миллиардов, – независим. По крайней мере, зависим от кредитора в той же мере, что и кредитор от должника. Создать эту зависимость от Запада стало едва ли не заветной целью, сознательной стратегией группы экономистов, устремившихся в кремлевские коридоры, открытые для них Горбачевым.

Наступил звездный час советских экономистов. В предшествующие десятилетия они написали свои главные книги, возвеличивая экономические достоинства социализма и низводя до порога обреченности экономику капитализма.

2. Вторая программа, осуществленная Горбачевым в роковой для России 1988 год, была связана с именем вдумчивого и серьезного экономиста академика Л.И. Абалкина, директора Института экономики Академии наук СССР, лучшего творческого коллектива экономистов.
В критической части своего подхода Абалкин был неоспорим: нельзя регламентировать все в гигантской России с ее одиннадцатью часовыми поясами. Последовала серия предложений, которые в конечном счете были сведены в "Закон о государственных предприятиях», который был принят в качестве обязательного на всей территории страны. Идея была простой и практически не поддающейся критике: каждое предприятие, большое или малое, получало права распоряжения своим бюджетным фондом, что, по мысли реформаторов, должно безусловно стимулировать производство, увеличить наличные фонды, обеспечить самоокупаемость и вызвать стремление к расширению производства. Каждое предприятие усилит инициативный поиск рынков, свяжется с наиболее удобными (а не навязываемыми из Москвы) субподрядчиками, почти автоматически оптимизируя внутри- и межрегиональные экономические взаимоотношения. Предлагая новую схему замены бюджетного декретирования бюджетной свободой предприятий, команда Горбачева сделала ошибку, во многом психологического характера. Она надеялась на дальновидный расчет новых менеджеров более свободных предприятий, а получила (причем повсюду, от Москвы до самых до окраин) до унылости однообразный результат: освобожденные от принудительного ценообразования хозяйственники, во-первых, попросту увеличили волевым образом цены на свою продукцию; во-вторых, они стали искать не оптимальные связи с посредниками и сопроизво-дителями в рамках всего Союза, а с местными руководителями, заменившими в данном случае союзных министров (директора не умели, не могли и не хотели брать на себя ответственность).

Случилось нечто поважнее отмены шестой статьи Конституции о главенствующей роли КПСС. Предоставленные самим себе, хозяйственники вышли из-под партийно-государственного контроля, сокрушив коммунистическую систему управления де-факто.

3. Третье роковое решение касалось общей системы управления. В 1988 году Горбачев решил изменить систему принятия решений, объявив, что «дело партии – идеология», что вмешательство в производственный процесс чиновников от политики недопустимо, что лишенная партийного произвола экономическая машина страны будет работать эффективнее. Профессионалы индустрии найдут общий язык между собой, им не нужно будет унижаться перед малосведущими партийными бонзами. В своей борьбе за либерализацию управления Горбачев выступил против монстров – гигантских союзных министерств. В масштабах всей страны обсуждался вопрос, может ли нация содержать полтора миллиона паразитов – ничего не производящих государ-ственных чиновников. Второстепенные министерства были распущены, первостепенные резко сокращены. Численность служащих центральных министерств была сокращена вдвое. Пропаганда сделала резкое сокращение управленческого аппарата. Но первый же рабочий кризис в каждой из отраслей повел страну вразнос. Как оказалось, министерства, охватывающие всю страну, совместно с партийным аппаратом представляли собой своего рода нервную систему государства. Резкое сокращение масштабов и функций министерств наряду с отключением партийного аппарата лишило государственный механизм той нервной системы, которая объединяла ее экономическое и политическое пространство.

Инерция многолетней практики не позволила директорскому корпусу и председателям колхозов немедленно двинуться собственным ходом, не считаясь с партнерами и соседями. Требовать от директоров и председателей вооружиться ответственностью за всю страну – значило ожидать от них невозможного. Фактически был дан зеленый свет простому подходу: «каждый за себя». Построенная как единый организм, заведомо предполагавшая монополистов, экономика СССР, отказавшись от плана, пошла ко дну.

Если Старая площадь пустила экономику в свободное плавание, то это еще не значило, что сразу же потеряли силу республиканские партийные комитеты четырнадцати республик. Одним махом страна оказалась перед фактом раскола. Начинается движение в партийно-производствен-ных кругах за формирование собственной Российской коммунистической партии – это с одной стороны. С другой – ультрарусские патриоты закладывают основание для выхода России из исторически сложившегося единого государства.

4. Четвертый шаг в неизвестность был сделан в сфере внешней торговли. Россия не была крупным импортером-экспортером, но у нее имелась своя привилегированная зона – группа государств Восточной Европы. Восемьдесят процентов торговли СССР приходилось на СЭВ. Общим стало требование – осуществить оценки внутри СЭВ в «высшей объективной ценности» – в конвертируемой валюте. При этом как-то само собой имелось в виду, что Россия никогда не пойдет против себя самой, против своей гегемонии в СЭВ и не повысит цену на нефть до мирового уровня. Горбачев сделал шаги, которые обрекли важнейший экономический союз России – СЭВ был переведен на расчеты в твердой валюте, которой не было ни у одной из стран восточноевропейского экономического блока. Перерасчет привел к крушению связей второго (после Европейского сообщества) торгового союза в мире. Дорога СССР в Центральную Европу оказалась этим решением блокированной. А Советский Союз оказался в рамках собственной изолированной экономики.

5. Пятый шаг в направлении радикального изменения того, что именовалось СССР, был сделан, когда в октябре 1989 года небольшая Эстония заявила о своем суверенитете. В следующие полгода провозгласили самостоятельность еще семь союзных республик. Последней 12 июля 1990 года Российская республика объявила о своем суверенитете. Государство Горбачева оказалось обреченным задолго до его «пленения в Форосе» в августе 1991 года. Огромная держава шагнула в историческое небытие.



СЛОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Идеологический конфликт России с Западом, начатый в 1917 году, завершился в августе 1991 г. победой демократических, прозападных сил в России. После многих десятилетий рухнула казавшаяся основной преграда на пути сближения всего северного пояса индустриальных государств – коммунистическая идеология и ее носитель – КПСС. Открытость решительно возобладала над автохтонным мышлением изоляционистов. Произошло нечто прежде немыслимое – примирение первого и второго миров. Россия, лидер крупнейшего из когда-либо в истории противостоявших Западу блоков, сделала неимоверные по своей жертвенности шаги ради того, чтобы сломать барьеры, отъединяющие ее от Запада как от лидера мирового технологического и гуманитарного прогресса. В период между 1988 и 1993 годами Запад не услышал от России «нет» ни по одному значимому вопросу международной жизни, готовность новой России к сотрудничеству с Западом стала едва ли не абсолютной. Имел место довольно редкий истори-ческий эпизод: невзирая на очевидный скепсис западного противника, ни на сантиметр не отступившего от защиты своих национальных интересов, Россия почти в эйфории от собственного самоотвержения, без всякого ощутимого физического принуждения начала фантастическое по масштабам саморазоружение. Историкам будущего еще предстоит по настоящему изумиться Договору по сокращению обычных вооружений (1990 г.), развалу Организации Варшавского Дого-вора и Совета экономической взаимопомощи. Возможно, что только природный русский анти-историзм мог породить такую гигантскую волю к сближению с Западом, сорок лет рассматри-вавшимся в качестве смертельного врага.

Какие бы объяснения ни выдвигал позднее западный мир (русские выдохлись в военной гонке; коммунизм достиг предела общественной релевантности; либерализм победил тоталитар-ное мышление; национализм сокрушил социальную идеологию и т.п.), неоспоримым фактом является добровольное принятие почти всем российским обществом, от «левых» до «правых», идеи сближения с Западом и его авангардом – Соединенными Штатами. Принятие, основанное на надежде завершить дело Петра, стать частью мирового авангарда, непосредственно участвовать в информационно-технологической революции, поднять жизненный уровень, осуществить планетарную свободу передвижения, заглянуть за горизонты постиндустриального общества.

Столь быстрого отказа от идеологической зашоренности, от менталитета «осажденной крепости» никогда не произошло бы без очевидной надежды всего общества порвать с изоля-ционизмом. Наиболее отчетливо ее выражала интеллигенция – хранительница исторической памяти о взлете русской культуры в результате послепетровских контактов с Западом. Она стала активным проводником идеи возобновления плодотворной кооперации с Западом как лидером интеллектуального и экономического прогресса. Выход из «изоляции» предполагал, прежде всего, безвизовое (как до 1914 года) сообщение с западным миром, возможность получения западного образования, западной информации, приобщение к рациональной экономике рыночного типа. Появились надежды на слияние с общим цивилизационным потоком, приобщение к европейской цивилизации, восстановление традиционных связей с Западом.

Вместо термина «Запад» в этих условиях стал использоваться эвфемизм – всемирная цивилизация, цивилизованность. Эвфемизм – замена грубых или резких слов и выражений более мягкими. Этот новый концептизм менял акценты: западное развитие становилось не самоцелью, а лишь более адекватной цивилизационным задачам фазой общего пути человечества. Смена термина не преминула сказаться на общественном сознании, произведя его относительный сдвиг с идеи вестернизации к идее модернизации – овладения наивысшими технологическими и социальными достижениями, разрыва с «застоем», перехода к современной цивилизации.

Глухие к подобной риторике массы, однако, вполне разделили то чувство, что прежде, ведомые КПСС, они шли не туда, и что истинный путь найден и может быть быстро пройден. За «500 дней», например. Выход из изоляции стал официальной идеологией этого периода.

Не только выйти из изоляции, но и догнать Запад, стать страной, похожей на Запад, «нормальной страной» – в такой обыденной форме были представлены идеи «догоняющей модернизации» на официальном уровне. Период 1991-1994 годов знаменателен тем, что Москва желала (как может быть никогда более во всей русской истории) восстановления прежних и создания новых связей между недавними антагонистами. Феноменальные события рубежа 80-90-х годов сломали противостояние, вызвав острую нужду в новой формуле отношений. Необычным было предположение, что Вашингтон будет поддерживать некую биполярность в условиях, когда второй полюс столь драматически самоуничтожился.

Важно зафиксировать, что «медовый месяц» в отношениях России и Запада был. После августа 1991 года в России не было антизападных настроений. Напротив, была явная симпатия, удивительная после семидесяти лет целенаправленной пропаганды. Не было антирусских настрое-ний и на Западе. Взаимные симпатии 1991 года были хорошим основанием, на них можно было строить отношения России и Запада, имея за спиной общественную поддержку. Общественный консенсус, столь трудно достижимый в России по множеству вопросов, был в отношении Запада во второй половине 1991 года налицо.

Колоссальные военные бюджеты можно было теперь направить в производительную сферу. Дело было за конструктивной программой, за талантливыми исполнителями, за учетом мнения экспертов. Следовало избегать лишь одного – некомпетентности, дилетантизма. Однако, хотя было ясно с самого начала, что Запад охотно пошел на подмену демократизации, защиты прав человека, формирования цивилизованного рынка распадом СССР, имидж Запада продолжал сохранять свое положительное значение не только для прозападных элит. Рейтинг Запада оставался еще очень высоким в обществе, а его имидж включал в себя: 1) представление о Западе как об образце, которого следовало достичь; 2) одновременно как о единственной силе, способной преодолеть как косность российского общества, агрессивность оппозиции, политически поддержать реформаторскую элиту и 3) как о реальной силе экономической поддержки. Рейтинг – понятие, характеризующее соотносительные значимость, место, вес, позицию данного объекта по сравнению с другими объектами этого типа. Имидж (англ. image – образ) – целостный, качественно определенный образ данного объекта, устойчиво живущий и воспроизводящийся в массовом и/или индивидуальном сознании. Реально осуществились займы – весьма непродуктивный вид экономической помощи для России, не дающий стимулов к производству.
В результате 120 млрд долл. США российского долга стали не связующим звеном, а постоянным раздражителем. События в очередной раз наказали дилетантов, построивших свои оптимистические прогнозы не на реализме, не на знании Запада, а исходя из иллюзий, внутренней конъюнктуры и попросту безоглядного российского «авось».

Ожидания потока западных инвестиций в Россию никоим образом не сбылись. Население страны все более начинает воспринимать реформы как принятые под давлением Запада. А когда выделяемая в очередной год экономическая помощь на 80 процентов идет на содержание западных консультантов, то восстановление этих реформ именно этими консультантами бумерангом бьет по стратегии сближения с Западом.

Следование за Западом стало ассоциироваться с потерей основных социальных завоеваний в здравоохранении, образовании и т.п. Особенно неблагоприятным для Запада явилось то обстоятельство, что экономические тяготы наступившего периода ударили по традиционной опоре Запада в России – по русской интеллигенции, по людям науки, по получателям фиксированных зарплат, т.е. по преподавателям, врачам, академическому сообществу. Именно они всегда создавали гуманистический имидж Запада, именно они были готовы рисковать, идти на конфликт со всемогущими партийными автохтонами, веря в благо открытости. С бессмысленной жестокостью разрушается эта прозападная опора в России. Только в 1993 году сорок тысяч ученых выехали за пределы страны. Произошла общая деинтеллектуализация общества. И любой думающий русский усмотрит в качестве одной из причин этого прискорбного явления подрубленную конкуренцией массово-культурной продукции Запада национальную кинемато-графию, литературу, эстраду.

Все более начинало казаться, что Запад не желает видеть действительное положение дел. Пиком этого настойчивого отсутствия объективности Запада в отношении России стало одобрение им возможности подавления парламентской оппозиции вооруженным путем (октябрь 1993 г.). Это непонимание российской ситуации, упорное подталкивание России даже с сомнительного пути «догоняющей модернизации» в прежнюю вестернизацию привело к разочарованию как в объективности Запада, так и в его способности быть объективным.

И, наконец, Россия все более ощущала, что не только Запад не понимает ее, но и она не способна понять его. Все духовное пространство заполняется рекламой товаров, акций, услуг. Начинается эра прагматики. Увеличивается количество людей, побывавших на Западе и более адекватно, хотя нередко односторонне, воспринимающих его. Это дает им опыт свободы, но привозят они с Запада не плоды его духовного и материального развития, а говоря словами С. Франка, «черствеющие крохи с его пиршественного стола». Через западные продукты, товары в ларьках, возможность жить на проценты, люди открывают для себя новый мир.

Таково восприятие на российской стороне. А на западной, в западном имидже России «процесс пошел» не менее прискорбно. Запад испытывал определенное разочарование, как минимум, в трех сферах: а) в России так и не сложился подлинный рынок, открытый амери-канским компаниям; б) русская демократия не достигла западных норм; в) после нескольких лет (1988-1991) непрерывного «да» Россия стала говорить Америке «нет» на международной арене.

Окончание «холодной войны» явилось завершением одной мировой трагедии и началом новых испытаний для человечества.

Одним из наиболее впечатляющих аргументов прозападных сил, возобладавших на русской политической арене, было утверждение, что платой Запада за обретенную на «восточном фронте» безопасность будет щедрый поток помощи и инвестиций. В отличие от рубежа 40-50-х годов, США не оказали целенаправленной массированной помощи демократизирующемуся региону. Когда американцы спасали демократию в Западной Европе, они умели быть щедрыми. «План Маршалла» стоил 2 процента американского валового продукта, а помощь России – 0,005 процента. В этом вся разница, ясно, кто и на что готов жертвовать. Спорадическое, а не целенаправленное, предоставление займов никак не могло стать основой по-западному эффективной реструктури-зации российской экономики. Москве не предоставлен стандартный статус наибольшего благоприятствования в торговле.

Столь привлекательно выглядевшая схема недавнего прошлого – соединение американской технологии и капиталов с российскими природными ресурсами и дешевой рабочей силой – оказалась мертворожденной. Хуже того, ежегодный отток 15-20 млрд долл. США из России на Запад питает западную экономику и безусловно обескровливает российскую экономику. «Новые» русские стали не связующим, а разъединяющим началом в отношениях России и Запада, их главные капиталы работают вне отечественных пределов.

Запад не постарался вовлечь Россию в мировое разделение труда. Напротив, он оттеснил российских производителей там, где это оказалось нетрудно, где политический климат изменил экономические процессы не в пользу России. Прежде всего это касается производства экспортного оружия и переориентирования восточноевропейских стран с Востока на Запад. Фактически Россия лишилась единственного рынка, поддерживавшего технологический тонус российской экономики.

Психологически вредную для престижа Запада в России роль сыграли периодически выдвигавшиеся в прозападных международных организациях идеи о помощи, о массированном кредитовании России. В действительности даже скромные фонды, создаваемые для России, на 80 процентов используются для оплаты экспертизы западных специалистов, часто даже не выезжающих в Россию. Для экономических советников характерными оказались две черты: незнание специфики российской экономики и исключительно догматическая вера в целительность социал-дарвинизма – саморегулируемого рынка. В целом западная экономическая мысль оказалась в России в тупике.

Итак, Россия оказалась неудовлетворенной характером своего взаимодействия с Западом по следующим причинам:

– отсутствие программы масштабной помощи (хотя бы отдаленно напоминающей поток в системе ФРГ-ГДР), которая могла бы улучшить инфраструктуру России и облегчить переход от планового хозяйства к саморегулируемому;

– нецеленаправленное предоставление кредитов, оказавшихся в результате неэффективными (как в плане стимуляции производства, так и в плане смягчения социальных издержек);

– недопуск России в основные экономические организации Запада (что, может быть, имело только символическое значение, но в условиях жесткого кризиса российской экономики приобрело характер злонамеренного манкирования);

– жесткая конкуренция вплоть до выталкивания, в тех областях, где российская промыш-ленность демонстрировала конкурентоспособность (прежде всего военный экспорт);

– отсутствие интереса к инвестированию в Россию (1 млрд долл. США инвестиций по сравнению с 45 млрд долл. США инвестиций Запада в КНР);

– примитивный характер макроэкспертизы МВФ и «экспертов-варягов», игнорировавших цивилизационные особенности России и весь пласт сопутствующих социальных проблем;

– отсутствие хотя бы демонстративных – единичных проектов (типа совместного производства «народного автомобиля»), что лишило российский капитализм столь нужного прикрытия против обвинения в сугубой непроизводительности;

– прекращение всех видов помощи, в том числе и гуманитарной;

– использование фондов технической помощи на содержание западных советников;

– частью стимулированного Западом перехода к рынку стал крах российской науки. Понижающийся жизненный уровень начал связываться в массовом сознании с эгоизмом Запада. Все вышесказанное не представляет собой выставления некоего счета Западу. О последствиях непродуманного курса обязаны были заботиться российские «отцы» реформ во главе с Гайдаром. Запад не следует обвинять в предумышленном разорении «одной шестой». Это приносит отношениям России и Запада чрезвычайный вред, последствия которого могут быть самыми прискорбными для «возвращения» России в лоно рынка, на котором она явственно присутствовала до 1914 года.

Только сейчас в России получает распространение трезвая мысль, что западный мир более прагматичен, чем представлялось ранее, что помощь может служить только допингом, что социальные проблемы не менее важны, чем экономические. В России частная собственность должна еще доказать свою способность служить общественному благу и быть источником производительности. До сих пор Запад не показал своей заинтересованности в возникновении экономически сильной России. Запад не виноват в экономических и прочих бедах, случившихся с Россией, но он и не понял глубины поворота, совершенного страной. Опыт должен продиктовать Западу, что страна, способная на величайшее самоотвержение и жертвы, не будет сырьевым придатком Запада. В интересах Запада иметь спокойную, экономически стабильную и умиротво-ренную Россию, восхищающуюся достижениями западной цивилизации и дружественную северо-атлантическому миру.

Остановимся на военном аспекте. Ситуация в области безопасности крайне противоречива и парадоксальна. С одной стороны, впервые за несколько десятилетий у России нет даже гипотетического потенциального противника. Отпала жестокая, губительная для экономики задача 60-80-х годов иметь вооружения и вооруженные силы, примерно равные совокупной мощи практически всех вооруженных соседей. Теперь Россия официально сотрудничает с крупнейшим военным блоком современного мира – НАТО. На повестке дня совместные учения, штабные игры, обмен информацией, сотрудничество в глобальных масштабах. У экономики страны нет нужды надрываться, чтобы держаться совокупного военного уровня богатейших стран Запада. Это положительная сторона сложившейся ситуации.

Но есть другая, менее радужная сторона. Если НАТО, защитив Европу, выполнила свою миссию, то почему она продолжает существовать? Да, США сократили свой военный бюджет, но оставили его на респектабельном уровне 260 млрд долл. США в год. Российские физики и военные ядерщики, а не их коллеги из Лос-Аламоса, ищут работу в мире. Одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять: элитарные пограничные округа утеряны вместе со всей инфра-структурой и техникой. То, что было глубинным тылом, стало внешней границей новой страны – отсюда проблемы обустройства этой границы. Америка, реконструируя НАТО в сторону расширения в восточном направлении, создает систему европейской безопасности без участия России. Это уже третья за ХХ век попытка Запада исключить Россию из системы обще-европейской безопасности. Первая была предпринята с созданием версальской системы и форми-рованием «санитарного кордона» на наших западных границах. Исключение России (как и Германии) привело к мировой войне. Вторая попытка ознаменована «планом Маршалла» и созданием НАТО. Это вызвало сорокалетнюю «холодную войну» с фантастическими расходами ресурсов и психологическим угнетением трех поколений. Третья попытка создать систему европейской безопасности предпринимается сейчас на наших глазах. Расширение НАТО, собственно, лишь наиболее очевидный и грозный признак нового курса Запада. Расширение НАТО объективно изолирует Россию от западной системы, и вся последующая логика ее действий в этом случае (осознают это в Вашингтоне или нет) будет отныне направлена на то, чтобы создать противовес. Частью его могут быть и антизападные державы, и традиционный русский ответ – национальная мобилизация. В августе 1994 года последние русские войска ушли с территории Запада. Возвратилась на российскую территорию Западная группа войск. В то же время впервые со времен Петра Первого складывается ситуация, когда на Западе у нас нет военных союзников. Даже в глухие времена сталинского изоляционизма наша страна сотрудничала (тайно) с Герма-нией до 1933 года, с Италией – до 1936 года, с Францией и Чехословакией в период 1935-1938 гг., снова с Германией вплоть до Второй мировой войны, когда мы во второй раз в этом веке стали полнокровными военными союзниками Запада. Впоследствии Варшавский договор был инструментом влияния СССР на границах Запада. Все это ушло. Территориально страна вернулась к допетровской эпохе, и столь же подозрительны польско-литовские соседи.

Разумеется, есть одно большое отличие. Чрезвычайными национальными усилиями созданы стратегические силы сдерживания, которые сделают неприкасаемой любую границу, указанную Россией в качестве последнего рубежа национальной обороны.

Если прежняя угроза безопасности России заключалась в эскалации противоборства
с Западом в развивающихся странах (лобовое столкновение со второй половины 50-х годов было немыслимо), то нынешние угрозы проистекают из потенциальной нестабильности сопредельных государств, из попыток возрождения на западных границах санитарного кордона, загоняющего Россию в леса и степи самой безлюдной части Евразии.

Самые важные свои проблемы Россия в принципе не может решить военными средствами, однако без них страна рискует попасть в ситуацию, где главные решения будут приниматься не ею. Ныне Россия все еще имеет величайшую в мире армию. Экономика страны с трудом несет бремя ее содержания. Ее сокращение было бы рациональным.

Все больше обеспечение мира перекладывается на международные организации. В большинстве из них Россия не имеет равного партнерства. Кроме того, страна с опытом России в двадцатом веке не может доверить свою безопасность каким-либо международным организациям ООН, НАТО, ЕЭС, ОБСЕ.

В текущей ситуации в этой сфере у России две главные проблемы.

Проблема 1 – может ли Россия выработать единую военную политику. Проблема 2 – может ли она «продать» эту политику Западу. Нет сомнения, что на Западе обеспокоены, прежде всего, отсутствием гражданского контроля над армией в России. История в настоящее время ставит вопрос, сумеет ли Россия достаточно быстро преодолеть свой системный кризис и выработать убедительную для российского населения и одновременно приемлемую для остального мира (Запада в первую очередь) систему геополитических координат. В конечном счете геополити-ческое влияние России будет определяться не количеством танков, а тем, станет ли Россия геополитическим лидером Евразии или, потерпев экономический крах, превратится в евразийский «медвежий угол».

Для нейтрализации подобных угроз наиболее реалистичным кажется подход, сочетающий как интересы Запада (безопасность), так и интересы России (модернизация экономики и общества). Для реализации этого сценария необходимы реализм и компетентность.

Страны Запада и отдельные группы населения в этих странах неоднозначно воспринимают события в России с 1985 года, так ускорившиеся после 1991 года. На Западе обозначились четыре группы (включающие в себя политиков, бизнесменов и идеологов), обозначившие свое особое отношение к эволюции Восточной Европы, к будущему России как сверхдержавы и наиболее переменчивой величины в мировой политике.

У первой группы – скепсис в отношении необратимости перемен. Вторая группа экспертов, политиков и деловых людей сходится на том, что восстановление некоей формы Союза если
и возможно, то уже не опасно. Третья группа политиков, деловых людей и аналитиков в ощутимой мере симпатизирует молодой российской демократии, разделяет часть ее иллюзий и не уверена, что крайнее ослабление России на руку Западу, не знающему, как гасить конфликты на огромном постсоветском пространстве. Четвертая группа наиболее многочисленна и аморфна. Она не знает истинного пути и не претендует на знание его. Она реалистически оценивает размытость ситуации, благо перехода России в прозападный лагерь и опасность ее нового поворота от Запада. По мнению этого большинства, за нынешней фазой трансформации России последует еще немало новых, и придавать финальное значение этапам переходного периода не стоит.

Запад благожелателен к тому, что он, не всегда четко проанализировав, называет реформами в России и к носителям этих реформ. Он в высшей степени удовлетворен ослаблением силовых признаков сверхдержавы, он удовлетворен кризисом российского военно-промышленного комплекса. В то же время он чрезвычайно чуток к тому, что им именуется неоимперскими амбициями.

Цивилизация (лат. Civilis – гражданский) – совокупность материальных и духовных ценностей, выражающая определенный уровень исторического развития данного общества и человека. Понятие «цивилизация» (понимаемое как западная цивилизация) возникает в Западной Европе в восемнадцатом веке как всеобщий абсолют, верхняя ступень развития человечества. Понадобился каскад кризисов, включающих внутризападные войны, очевидная стойкость незападных культур, частично выдержавших натиск Запада, прежде чем лучшие умы североатлантического региона признали иные, незападные цивилизации как совокупность свойств определенного общества, расположенного на определенной территории и в конкретный исторический период.

Возможно, первым скептиком, выразителем сомнений во всеобщей приложимости ценностей одной цивилизации в конкретную ткань другой был шотландский философ А. Фергюсон, поставивший в работе «Очерк истории гражданского общества» (1767 г.) вопрос о сложности (и даже невозможности) перенесения культурного опыта одной конкретной цивилизации на неподготовленную для этого опыта почву. Он обосновал первые шаги в скептическом восприятии линейных представлений о всемирной истории. Ощутимый удар по прямолинейному восприятию прогресса нанес И. Гердер, возглавивший цивилизационную и политологическую мысль Германии. Главный постулат Гердера состоял в невозможности уподобления одного народа другому, неправомочности оценки явления одной культуры в рамках другой.

Развитие подобных взглядов мы наблюдаем у английского позитивиста Г. Спенсера, выделявшего, по меньшей мере, два вида цивилизаций: ориентированную на «внутреннюю среду», на удовлетворение потребностей общества и его членов европейскую цивилизацию, и ориентированные на внешнее окружение милитаризированные цивилизации Востока. Буквально вторя ему, английский историк Г. Бокль призывал различать линейно развивающуюся цивилизацию Запада и циклически развивающиеся цивилизации остального мира.

В русле той же традиции германский историк Г. Рюккерт утверждал, что «историческая действительность не может быть логически правильно расположена в виде одной линии». Данная германская традиция по отношению к Западу нашли своих адептов в лице германских гениев первой величины: Гердер, Лейбниц, Гете, Шопенгауэр, В. Гумбольдт, Ницше, Т. Манн, Хайдеггер.

В России второй половины ХIХ века, при всем господствующем западничестве, начинает оформляться представление о восточноевропейской цивилизации в противовес цивилизации западной. Множественность цивилизаций была блистательно обоснована в ХХ веке французским мыслителем Э. Дюркгеймом. Еще три мыслителя – О. Шпенглер, А. Тойнби, Ф. Бродель придали цивилизации качества конечности характеристики подъема, развития и упадка, черты отдельно-особого вида культуры. Первые «европессимисты», такие как Шпенглер, усмотрели начальные кризисные явления западной цивилизации уже в период, непосредственно наследующий Великую французскую революцию. У Шпенглера цивилизация предстает организмом, в котором носители данной культуры переходят от этапа героических деяний к механическому функционированию, за которым данную цивилизацию, сколь ни высоки ее достижения, ждет остановка внутреннего мотора и неизбежный распад, историческая смерть.

Идея о неизбежной конечности западной цивилизации (как и всякой другой) вышла на авансцену общественного внимания после публикации ярких и талантливых работ английского культурпессимиста А.Тойнби. В ходе своей многолетней идейной эволюции он смягчил данное Шпенглером определение цивилизации как «неделимой целостности, состоящей из взаимосвязан-ных и взаимозависимых частей» (что представляет цивилизацию, по существу, замкнутым организмом) и дал более открытое внешнему миру определение: «Цивилизации – суть целостнос-ти, чьи части соответствуют друг другу и взаимно влияют друг на друга». Страны Запада в совокупности исторических обстоятельств, по идеям, по моральному климату соответствуют друг другу и в то же время оказывают на соседей значительное влияние. Если Запад, как цивилизация влияет на окружающий мир, то и окружающий мир должен влиять на Запад. Речь идет, прежде всего о близлежащий восточноевропейской цивилизации. Встает вопрос, о какой степени влияния на Запад восточноевропейских соседей можно говорить реально? А. Тойнби считал возможным конечное «слияние» цивилизаций, но лишь в отдаленном будущем.

Если внешнему миру, в том числе России, еще долгое время придется иметь дело с энергич-ной западной цивилизацией – сосуществуя или сближаясь – особое внимание привлекает не только всемирно признанный гуманитарный потенциал Запада, но и его менее светлая, но стойкая черта: постоянное обращение к насилию.

Этот компонент западного цивилизационного кода прежде всего связан с теми этапами его развития, когда руководящие отвлеченные идеи (и их внедрение) получили приоритет над прагматизмом. Прагматизм (греч. Pragma – дело) – направление в философии, признающее истиной лишь то, что дает практически полезные результаты.

В истории Запада возобладание насилия на всеобъемлющем, массовом уровне случалось по меньшей мере трижды: а) во время Реформации и Контрреформации, когда противостоящие друг другу стороны навязывали свое видение божественного начала с невиданной жестокостью; б) во время Великой французской революции и последующих наполеоновских войн; в) в третий раз бескомпромиссное «горение за идею» опалило Европу в веке идеологий, в двадцатом веке. Запад, его идеи и практика, его идеологи и апологеты содействовали зарождению в прошлом веке нового вида насилия: уничтожить не город или страну, а расу или класс людей. Произошла своего рода этическая революция: ради торжества некой идеи следовало пройти по трупам не только ее противников, но и сомневающихся.

Большую часть ХХ века – начиная с Октябрьской революции в России – в основе между-народных конфликтов лежало столкновение идеологий. Соперничество происходило между либерально-капиталистической идеологией и атакующими ее «слева» – коммунистической, а «справа» – фашистской идеологиями. К концу века либерально-демократическая идеология Запада вышла победительницей, сокрушив к 1945 году совместно с коммунизмом фашизм в Европе и Азии и, затем, превзойдя к 1991 году коммунистическую систему в Восточной Европе и Советском Союзе. На очень короткий срок в начале 90-х годов воцарилось представление о конце мировых конфликтов. Представление о грядущей бесконфликтности оказалось глубоким заблуждением. Но справедливо было бы заметить, что мы проходим некий водораздел: характер прежних конфликтов и конфликтов будущего меняется по самым значительным своим характеристикам.

Если взять внешний слой ныне происходящего на мировой арене, то следует сделать вывод, что современная конфликтность проистекает из того, что носители прежних противоборствующих идеологий – США и экс-СССР ослабили роль иерархии в мировом раскладе сил. Позволили внутренним конфликтным силам, действуя без оглядки на Москву и Вашингтон, обратиться к силовому разрешению своих противоречий, не боясь при этом нарушить субординацию в своих «идеологических» лагерях. А международные организации, ООН в первую очередь, не создали условий для торжества международного «закона и порядка».

Но «дисциплинарный» фактор, если и проясняет происходящее, не объясняет причин роста конфликтов, обрушившихся на мир в 90-е годы ХХ в. Более релевантными звучат объяснения, основанные на критике национализма, поднявшего голову на всех континентах: противостоящие этносы порождают конфликты.

Но так было сто, пятьдесят и десять лет назад. Идеология не помешала столкнуться СССР и КНР на Уссури, Китаю и Вьетнаму, множеству молодых наций в Азии и Африке, Британии и Аргентине. Не здесь, видимо, лежит корень происходящего конфликтного ожесточения. Его следует, полагаем, искать в иной плоскости. Примерно пятьсот лет назад в мировом развитии выделился лидер, базой мировой экспансии которого была Западная Европа. Попеременно меняя лидера, Испания, Голландия, Франция, Британия, Германия и США завладели мировым промышленным производством и товарообменом, производством общественно значимых идей и индустриальных технологий. Мировая история стала, собственно, историей Запада, историей североатлантической зоны. Мировые державы – Индия, Оттоманская империя, Китай и, наконец, Россия признали превосходство Запада.

Проследим за внутрицивилизационными тенденциями. Эйфория победы в «холодной войне» продолжалась на Западе недолго. Шенгенские соглашения довольно резко ограничили доступ в ЕС. Ограничивался въезд в бастион Запада представителей Африки, Азии, Восточной Европы и Латинской Америки. Официальная мотивировка наиболее прозрачно звучит в британском законодательстве: «Ради избежания ситуации культурного противостояния». Проблема названа открыто: культурная несовместимость.

Мир, еще пять лет тому назад делившийся на первый, второй и третий, принял новую внутреннюю конфигурацию – шесть цивилизационных комплексов, сложившихся за многие столе-тия до социальных идеологий и пережившие их: латиноамериканский, восточноевропейский, мусульманский, индуистский и конфуцианско-буддийский. Как выяснилось довольно быстро, мир не был готов к подобному возрастанию значимости религии, традиций, ментального кода, психо-логических парадигм. Новые конфликты, катаклизмы новой эпохи, споры на межцивилиза-ционной почве имеют ряд особенностей, выделяющихся из ряда богатого на насилие прошлого века.

Главная особенность заключается в наличии огромной базы поддержки как у инициатора конфликта, так и у его жертвы, поскольку с обеих сторон так или иначе задействованной является гигантская цивилизационная зона. Так, в соотношении сил Латиноамериканской Америки и могучего Запада был решен конфликт вокруг Фолклендских островов. Важно отметить эту особенность – противостоят друг другу не просто вооруженные силы двух сторон, но два образа жизни, две системы ценностей, которые с величайшим трудом поддаются кризисному урегулированию. Переход конфликта в тотальный из-за того, что затронуты традиционная и рели-гиозная сути этносов – вот знамение конца прошлого века.

В условиях противостояния с коммунистическим Востоком Запад мог рассчитывать на идейную солидарность (или нейтральность) большинства членов ООН. Но не теперь, не в условиях подъема цивилизационного фундаментализма. Потому-то новым, предположительно более эффективным орудием Запада на международной арене становится Североатлантический блок, чья военная организация отменила географические ограничения на радиус своих «внезападных» действий. Как носитель гуманитарной помощи, как форум межцивилизационного диалога Организация Объединенных Наций видимо сохранит свое значение, но как «гаситель конфликтов» – едва ли.

Итак, вместо ожидаемой либерально-капиталистической гомогенности мир обратился в 90-е годы ХХ века к тем основам, которые Запад не переставая крушил со времен Магеллана. Временный ли это поворот самосохраняющихся цивилизаций, или найдется планетарная гуманистическая идеология, объемлющая этноцивилизационные различия? Этот вопрос будет так или иначе разрешен в ближайшие годы. Но уже сейчас достаточно ясно, что впереди не бесконфликтное получение мирных дивидендов после «холодной войны», а серия жестких конфликтов, затрагивающих органические основы существования. Если относиться к ним с прежними мерками и искать однозначно классическое североатлантическое решение, то можно вместо эры общечеловеческих ценностей вступить в полосу планетарной разобщенности. Война цивилизаций может быть самой страшной из войн. Нечувствительность представителей одной цивилизации к ценностям другой может оказаться фатальной.



НАЧАЛО НОВОЙ ЭПОХИ В МЕЖДУНАРОДНОЙ ЖИЗНИ

В XXI веке России приходится иметь дело с жестко структурированным Западом, иерархически цельным, возглавляемым единым центром – Америкой. После 1991 года десятилетний экономи-ческий бум привел к приросту американской экономической мощи на одну треть. На международ-ной арене крах Советского Союза «даровал» Америке роль единственной сверхдержавы.

Прогноз большинства футурологов в отношении возможности продления на будущее превосходных современных показателей Америки, в отношении сохранения ею исключительных мировых позиций, обретенных между 1942–1992 годами, сводится к тому, что заокеанская республика имеет все возможности в течение нескольких десятилетий владеть ключевыми мировыми позициями в Северной Америке, в Западном полушарии, в Западной Европе и Восточ-ной Азии, на всех четырех океанах и в космосе, в военной мощи и военных исследованиях, на основных мировых рынках, в науке и практических разработках, в информационной революции, в производительности труда, в привлечении наиболее талантливых иммигрантов, в мировом университетском образовании, в ведущих масс-медиасредствах, в популярной культуре, в привле-чении молодежных симпатий и в международной помощи. Практически Америке обеспечены десятилетия сильнейшего воздействия на мир и на ход мировой эволюции.

Насколько долго продлится наступающий “американский век”? История говорит, что домини-рование может быть продолжительным, гегемония может оказаться долговременной – о чем говорит история, скажем, Рима или Византии. Столетие длилось преобладание Британии. Причина исторической устойчивости “пирамид доминирования”, полагает американец Д. Уилкинсон, в том, что «однополярность является внутренне стабильной и может длиться десятилетия. Однополюсная конфигурация обладает внутренними саморегулирующими факторами». Дисциплина, пусть даже навязанная, лучше хаоса. В однополюсном мире быстрее разрешаются возникающие конфликты, он внутренне эффективнее менее централизованных систем.

Австралийский политолог К. Белл предполагает, что гегемония Америки будет длиться как минимум еще сорок лет, – а может быть и значительно дольше – многое будет зависеть от американской стратегии. Лишь крупномасштабная война или мировой экономический кризис могут нанести удар по американской гегемонии. Если даже большая коалиция государств выдвинет альтернативный тип порядка, для того чтобы быть принятым, благо перемен должно быть слишком очевидным, а это трудно себе представить. Пока на горизонте нет достойных претендентов. Итак, Запад консолидирован своей солидарностью, на него приходятся две трети мирового производства, у него есть неоспоримый лидер.

Америка после победы в «холодной войне» решительно стала полагаться на свое лидерство; на свою мощь. Показательным является стремление Америки подчинить механизм ООН своим стратегическим интересам, используя в качестве рычага свой финансовый взнос в эту организа-цию. При этом в интересах Запада было бы привлечь Россию, Китай и Индию на сторону глобали-зации и демократизации. Наиболее логичным и привлекательным видится сплочение “большой восьмерки” плюс такие важные страны, как Китай, Индия, Бразилия. Подобная “группа одиннадцати” могла бы установить минимальные нормы и правила ради выгоды всех участников. Президент Буш-мл. проявил интерес к странам своего – Западного – полушария. Северо-американская зона свободной торговли (НАФТА) уже привела к удвоению объема торговли США с непосредственными соседями, укреплению соседских отношений. На «саммите двух Америк» 34 государства Западного полушария провозгласили в качестве цели формирование «зоны свободной торговли двух Америк», которая не замыкалась бы сугубо на торговле, а определила бы сотрудничество
в военно-политической сфере, равно как и в совместной охране окружающей среды, борьбе с преступностью, обеспечению гражданских прав и свобод. Находясь в апогее своего влияния
в мире, Запад должен прежде всего думать о сохранении собственных ресурсов, не обращаться с людскими и природными ресурсами как с восстановимыми. Вся совокупность внешних усилий – оборонные расходы, разведка в глобальных масштабах, помощь зарубежным странам.

Односторонность западного внешнеполитического поведения неизбежно подвергнется внешнему противодействию и внутреннему сомнению еще и потому, что она не является уже ответом на некую (прежде советскую) угрозу, а проявляется как качество само по себе – как неукротимое стремление к лидерству.

Лидерство, параллельно с огромными возможностями, несет с собой опасность противостоя-нием с недовольным внешним миром. Подъем лишь одного из субъектов мировой политики не может длиться бесконечно долго по объективным причинам: 1) контроль над всеми основными мировыми процессами чрезвычайно сложен; 2) в начале XXI века долг Запада перевалил за 1 трлн долл. США, увеличиваясь ежегодно на 15-20%. В будущем инвестиции иностранцев в лидирующую западную экономику – американскую – могут превзойти американские инвестиции за рубежом, знаменуя собой окончание великого наплыва западных инвестиций во внешний мир; 3) на Западе все труднее рассчитывать на внутреннюю солидарность. Уже сейчас большинство европейских союзников выступает против излишнего рвения Вашингтона в вопросе о наказании Ирака, ощутимо их сопротивление «излишне прямолинейной» политике на Балканах; Канада, вопреки американскому сопротивлению, налаживает контакты с Кубой, игнорируя американское мнение, ЕС создает свою сепаратную военную машину. Прежняя солидарность уступает место жестоким законам рынка, и потенциальные (прежние) союзники могут весьма быстро ожесточиться; 4) даже колоссальная западная военная мощь никогда не будет достаточной для контроля по всем азимутам. Более того, эта мощь провоцирует соперников. В Азии существуют уже как минимум восемь государств – Израиль, Сирия, Ирак, Иран, Пакистан, Индия, Китай и Северная Корея, которые ориентируют свои военные системы с пехотных войск на сокрушительные технологии. Одни стремятся к обретению химического и биологического оружия; другие создают атомное оружие; некоторые строят все основные виды вооружений. Но общей является направленность на баллистические ракеты. Гегемония в таких обстоятельствах становится попросту опасной. Нарушители статус кво делают его главного охранителя – в данном случае США – своей главной мишенью.

Достигнув вершины, разрушению подвергается воля Запада как мирового гегемона. Образ глобального шерифа, вопреки пропаганде, все меньше импонирует западным обществам, которых больше беспокоят внутренние проблемы – ухудшение окружающей среды, распространение наркотиков, криминал, терроризм. Общественное мнение находит свое отражение в позиции законодателей. Так, американские конгрессмены отказались дать президенту особые полномочия для заключения торговых соглашений с внешними партнерами страны, забаллотировали Договор о запрещении испытаний ядерного оружия во всех средах и т. п. На пути силовой политики встает новое фундаментальное правило: западное общество не потерпит ни длительной войны (подобной вьетнамской), ни ощутимых, значительных потерь. Если эта пропасть будет расширяться, то центральная роль Запада в мире подвергнется изменениям довольно быстро.

Несколько субъективных факторов следует выделить особо.

Во-первых, происходит дегероизация западного политического Олимпа. В западных странах на рубеже 20-21 веков исчезла аура, которую мир видел над западным воином-политиком на протяжении пяти веков. Историк П. Кеннеди отмечает «растущую сложность нахождения лидеров, которые фокусировали бы свое внимание на международных проблемах».

Во-вторых, завершился своего рода “крестовый поход” Запада во внешнем мире. Он одержал все возможные победы. Возникает картина, когда основная масса западного населения все еще поддерживает идею мирового лидерства, но весьма нерасположена «платить» за него – она явно не готова к самоотверженности, она против новых жертв. Явно иссякает энтузиазм следовать клятве президента Дж. Кеннеди «заплатить любую цену» за лидерство в мире.

В-третьих, во внешнем мире растет убежденность в том, что повторить западный путь не сможет никто. Хотя бы потому, что недостаточно земных ресурсов, и уровень западного потребления, воспроизведенный в массовых масштабах, просто опустошит планету – основных ископаемых при западном темпе потребления хватит лишь на несколько десятилетий.

В-четвертых, ослабевает магнетическая притягательность массовой культуры Запада. В огромном незападном мире все меньше желания имитировать регион, где половина браков завершается разводом, где в двухчасовом фильме сотня сцен насилия. Уже есть признаки изменения системы ценностей – призыв к контролю над оружием, реформация системы общественного здраво-охранения.

В-пятых, неясен ответ на вопрос, как сочетаются между собой национализм и космополитизм, мир клятвы новой родине и анонимный мир современных массовых коммуникаций? Американский опыт представляет для других народов некоторый исторический интерес, но политическое значение его ослабевает.

В-шестых, изменились приоритеты самих западных стран, произошло изменение фокуса национального интереса. Подлинная проблема заключается в том, что не желающее ничего слышать о людских потерях американское население в то же время выросло в твердой вере в безграничную американскую военную мощь.

То, что Соединенные Штаты так или иначе частично финансируют и частично блокируют ядерные программы России, связывает две наши страны. Если эта связка, созданная конгрессом США, исчезнет, то отношение между странами перейдут в новую плоскость.

Пришедшая к власти в январе 2001 года республиканская администрация прошла в отноше-нии к России две весьма четко различимые временные полосы. Первая полоса началась с момента подтверждения избрания Дж. Буша президентом и с началом работы 107-го конгресса. Ее главная явственная черта – стремление поставить Россию на подобающее ей место (в соответствии с уменьшившимся геополитическим весом) в череде американских внешнеполитических приоритетов. Между январем и апрелем 2001 года происходило весьма прискорбное декларирование слабости России, преступности российских промышленно-политических кланов, непомерности российских амбиций. Вторая полоса началась с катастрофы 1 апреля 2001 года над прибрежной полосой Китая и гибелью китайского истребителя с летчиком на борту. Администрация Буша начала рассматривать отношения с РФ в корреляции с обострившимися американо-китайскими отношениями.

В этом глобальном стратегическом треугольнике происходит грандиозное смещение: Китай в 1990-е гг. рос параллельно возвышению Америки. И отныне Вашингтон не мог не учитывать того обстоятельства, что семимиллиардная торговля военной технологией с Россией переводит китайское новое экономическое могущество в военно-стратегическую сферу. Китайский кризис апреля-мая 2001 года заставил аналитиков и идеологов администрации по-новому взглянуть на Россию, исходя из следующего: будет ли Россия на противоположной стороне в возрожденном треугольнике Вашингтон – Пекин – Москва? В мае 2001 года стало ясно, что «ставить на место» Россию рано и не соответствует национальным интересам США. Уменьшившаяся абсолютно, экономическая значимость России возрастает относительно в треугольнике, где Китай получает необходимое качественное улучшение своего арсенала в военной промышленности России.

Коррекция американского курса была продемонстрирована во время встречи президентов Буша и Путина в Любляне в конце мая 2001 года. Эта тенденция получила энергичное развитие после атаки террористов на США 11 сентября 2001 года.

События трагического 11 сентября 2001 года высветили новые важные факторы международ-ной жизни, которые знаменует собой начало новой эпохи. Америка отреагировала почти единодушно: на нас совершено покушение, и почти все согласились, что закончена определенная эпоха. Наступила эра террора. Теперь антитеррористическая борьба – это попытка предвидеть, предусмотреть удар и предотвратить его.

Перед Соединенными Штатами было три пути: изоляционизм, односторонние действия и создание многосторонней коалиции. Изоляционизм держался недолго – большинство американцев достаточно отчетливо поняло, что сокращение внешних обязательств не укрепит американской безопасности, более того, изоляция лишь подчеркнет уязвимость Америки. Основная линия спора прошла между односторонностью и многосторонностью. Сторонников одностороннего лидерства возглавили Р. Каган, У. Кристол, Ч. Краутхаммер. Последний писал: «Многосторонность будет означать погружение американской воли в месиво выработки коллективных решений – приговорить себя к реакции на события, передать дела в многоязычную говорильню».

После сентября изменились приоритеты и строгая односторонность президента Дж. Буша сменилась довольно неожиданным обращением к многосторонности. В конечном счете Белый дом остановился на фразе «избирательная многосторонность». Все главные центры власти – Белый дом, госдепартамент и министерство обороны признали необходимость создания широкой коалиции. Коалиция – временный союз индивидов, групп, партий, организаций, государств и т.д. для достижения общих целей. Даже несколько особняком стоявшее министерство обороны, как и конгресс – быстро одобрили кандидатуру представителя США в ООН. Ничего подобного не было до 11 сентября.

Нападение 11 сентября открыло новую главу в отношениях США с внешним миром. Старые отношения, союзы, привязанности как бы размылись, и создалась ситуация очередного пересмотра американской союзнической политики, формирования новой конфигурации американского военного присутствия в мире. Ряд проблем, считавшихся латентными (латентный – скрытый), пробил оболочку и вышел в первый ряд явлений, характеризующих наш мир.

1. До сентября 2001 года огромное различие в уровне жизни тридцати стран-членов ОЭСР (ОЭСР – Организация экономического сотрудничества и развития) – «золотого миллиарда» – и пяти остальных миллиардов мирового населения была предметом статистики, делом справочников, обстоятельством страноведения. После 11 сентября это различие в жизненном уровне (примерно 30 к 1) стало заглавным фактором мировой политики.

2. До сентября 2001 года отчетливое различие в языке, культуре, традициях, истории, ментальном коде, моральных ценностях семи мировых цивилизаций было практически обстоятельством этнографии, предметом изучения культурологов, делом музейных работников. После 11 сентября цивилизационные различия стали одним из ведущих факторов мировой политики, дальнейшее игнорирование которого способно обратить прогресс в регресс и вызвать массовый террор.

3. До сентября 2001 года колоссальный отрыв военной системы Соединенных Штатов от технически качественно менее совершенной военной оснащенности остального мира, казалось, давал Вашингтону шанс на десятилетия силового доминирования, служил своего рода гарантом благоприятной для США (и для Запада в целом) системы мировых отношений, наделял ролью конечного судьи в международных спорах. После 11 сентября уязвимость Америки стала фактором мировой политики.

4. Действительно страшной для Запада явилась та истина, что традиционное, привычное сдерживание «не работает». Если твой противник готов ради достижения своих целей совершить самоубийство, то ничто не способно сдержать его. Вся история «холодной войны» – это история реализации доктрины сдерживания с обеих сторон, с западной и советской. Новая ситуация требует нового осмысления, нового ответа.

5. Воинственно настроенная на внутренние проблемы и односторонность во внешнем мире (во время предвыборной кампании 2000 года Дж. Буш не мог вспомнить имени пакистанского президента – что шло ему в позитив – как и общее игнорирование мирового общественного мнения), администрация Дж. Буша-мл. вынуждена была развернуться к внешней арене и много-сторонним действиям. В коалицию, сформированную Вашингтоном, вошли Россия, Пакистан, Индия и Китай. В условиях нетрадиционной угрозы безопасности Запада, находящегося под прицелом международного терроризма, возникла новая, невиданная прежде система кооперации. После сентября американцы стали в отношении Президента Путина воистину «смертельно вежливыми».

Институционализация вышеуказанных новых факторов мировой политики внесла существен-ные коррективы в систему международных отношений и во взаимоотношения Запада с пятью незападными миллиардами мирового населения. Институционализация – образование стабильных образцов социального взаимодействия, основанного на формализованных правилах, законах, обычаях и ритуалах. Благосостояние и даже выживание Запада стали напрямую зависеть от характера отношений Север – Юг, общежития цивилизаций, адекватного понимания современной угрозы, консолидации всех жертв терроризма, разделяющих страх перед массовым насилием в мире. Это диктует военное строительство нового типа и качества. Главное: Запад теперь вынужден по-новому строить свои отношения с внешним миром, важной частью которого является Россия.

Нападение 11 сентября было объявлено актом войны. Война – организованная вооруженная борьба между государствами и классами. Однако война, какой она жестокой бы ни была, имеет некоторые свои законы. В ней всегда задействовано, в той или иной форме, самосохранение. Террористов, поднявшихся в воздух утром 11 сентября, угроза неминуемой смерти, похоже, не только не пугала, но, по-своему, вдохновляла.

Ответом стали операции в традициях Второй мировой войны – бомбометание, высадка десанта, вооружение танками союзников. Талибан и Аль-Каида оказались сметенными с лица земли практически за два месяца. Дан ли ответ на глобальный террор? Запад предпочел сделать вид, что да. Ему предстоит еще испытать сомнения, терроризм – более глубокое явление, чем сеть Усамы бен Ладена. Западу предстоит всмотреться в причины ненависти тех камикадзе, которые завтра могут выступить с оружием массового поражения. Уничтожить часть внешних проявлений антизападной злобы вовсе не означает решить проблему формирования ненависти к Западу в целом.

Выиграть объявленную войну с терроризмом посредством одной или нескольких военных операций невозможно. Если в разворачивающейся кампании по всемирной борьбе с терроризмом будут победители и побежденные, то это просто будет означать, что на данном этапе силу демонстрирует одна определенная сторона. Но, к сожалению, это почти со стопроцентной определенностью означает, что в смертельном диалоге будут следующие этапы. Позитивный элемент прямолинейного удара по известным базам террористов, при всей своей внешней эффектности, невелик в масштабах всего явления – иррациональной ненависти к Западу. В целом бомбометание и прочие сугубо силовые методы не дают искомых результатов. В конкретной реальности – и в исторической протяженности – Запад нуждается не в уходе от контактов с пятью миллиардами незападного населения, а в более тесной структуризации мирового сообщества.

На волне общенациональной сплоченности сразу же начались крупномасштабные дебаты, которые в общем и целом вращаются вокруг нескольких ключевых вопросов: что произошло?
В чем причина атаки? Кто виноват? Откуда можно ждать следующий удар? И самое главное: что следует делать? Понятно почти спонтанное обращение к истории, к тем процессам, которые вызывали смертельную злобу и самоотреченную ярость девятнадцати самоубийц. Ощущается понятное желание понять, что просмотрела Америка, почему не прозвучали предупреждения от ее просвещенной элиты. Лучшие умы сходятся в том, что непростительное не означает принципиально непонятное и необъяснимое. Америка начала извлекать первые уроки. Специалисты сходятся в том, что катастрофа в сентябре не вызвала в Америке общенациональ-ного импульса «уйти как улитка в свою раковину». Как раз напротив, выступая в Белом доме по этому поводу, президент Буш сказал: «Это борьба всего мира, это борьба цивилизации». Вторая проблема, в растущем потенциале которой признаются американские специалисты, является «дитем одностороннего поведения США. Словами Дж. Л. Геддиса: «Мы пренебрегли культива-цией стабильных отношений с другими великими державами. Мы стали считать, что являемся величайшей из великих держав и более не нуждаемся в сотрудничестве с другими для защиты своих интересов».

Главная опасность для Америки лежит в ее импульсивном стремлении использовать свою мощь для того, чтобы «стереть зло несмотря на последствия; Джордж Кеннан называл это «слепым эгоизмом обиженной демократии». Америка просто обязана помнить о римском правиле respice finem – никогда не забывай о цели того, что ты делаешь. Возможно, наилучшим курсом для Америки было бы «объявить о победе в ближайший подходящий момент и отправится домой, а не укреплять свою доминирующую роль в каждом следующем регионе.

Главная проблема Америки в начале XXI в. – проблема распространения средств массового поражения. Будущее американской безопасности зависит от действий, предпринимаемых сегодня по предотвращению распространения завтра ядерного и биологического оружия. Усилия по достижению успеха в данном случае зависят от степени договоренности, согласия и слаженности действий основных независимых военных и индустриальных действующих лиц на мировой арене.

Обращаясь к внутренней арене страны, претендующей на гегемонию, нужно сказать следующее. К гегемону обращаются за помощью и справедливостью все члены его быстро созданной коалиции. За материальной помощью, за военной поддержкой. Это весьма сложная имперская позиция, грозящая потерями, жертвами, «ненужными» усилиями. Первые же ошибки лишают такой подход популярности. Такова судьба сильнейших. И мы ее увидим в ближайшие годы.



РОССИЯ И АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ КОАЛИЦИЯ

Официальная позиция Кремля в отношении террористической атаки на США была сформулирована безоговорочно. Президент Путин незамедлительно выразил сочувствие жертвам 11 сентября. Через две недели он выступил перед российской телевизионной аудиторией, предлагая, по существу, вступить в коалицию с Западом. Президент Путин, преодолевая внутреннее сопротивление, принимает решение о значительной коррекции внешнеполитического курса России, о повороте в сторону сближения с Западом. Он сделал несколько жестов, очевидным образом направленных на ликвидацию спорных с Западом вопросов. Это испытание скрепило личную дружбу президентов В. Путина и Дж. Буша. После сентября американцы стали в отноше-нии Президента Путина воистину «смертельно вежливыми». Что важно отметить, поддержка Америки оказалась популярной в Москве: 85% москвичей выразили ту точку зрения, что «нападение на США равнозначно нападению на все человечество. Русские присоединились, – пишут Т. Болтон и М. Макфол, – к Америке в час ее нужды». Не только словесные выражения соболезнования (телефонный звонок Президента Путина, первого выразившего готовность помочь), но весьма конкретные действия России осенью 2001 г. привели к определенному измене-нию взгляда американцев и ряда их союзников на Российскую Федерацию, ее роль в мире, на ее потенциал и возможную важность для Запада в будущем.

Прозападные силы поддержали поворот Путина. Как велики эти силы? По оценке заместителя председателя комитета по Вооруженным Силам Государственной Думы – от 10 до 15 процентов всей российской элиты. Так, лидер союза правых сил Б. Немцов выразил ту точку зрения, что возник уникальный час вхождения России в Запад; шанс, упущенный в 1945 и 1989 гг. Никакая прозападная “гибкость” элиты не может в одночасье изменить того, что является частью национального генетического кода: никогда не быть ничьим сателлитом, идти на любые жертвы ради самостоятельного места в истории, ради свободы выбора в будущем, ради сохранения этого выбора у грядущих поколений. Медленно, но верно Москва начала освобождаться от поразитель-ных иллюзий. Безоговорочные западники уступили место более отчетливым радетелям национальных интересов. Новый характер двусторонних отношений складывается именно сейчас.

Какова же реакция российского общества? Абсолютное большинство опрошенных службами общественного мнения в России выразили симпатию к подвергшейся нападению Америке. Только 6% опрошенных посчитали, что «Америка понесла справедливое наказание», а 79% опрошенных осудили подобную точку зрения, говоря о солидарности с американцами.

Анализируя конкретную ситуацию и отвечая на вопрос, кто подготовил террористическую атаку на США, 15% российских респондентов ответили, что приверженцы ислама; 12% – привер-женцы Бен-Ладена; 7% – арабы; 6% – афганцы; 4% – талибы. Российские респонденты опросов более критичны к США при высказываниях о мотивах террористов, совершивших нападение. Здесь главенствующая версия – наказание за гегемонизм, за самоуверенность и жесткую уверен-ность в собственной правоте. 22-23 сентября 2001 г. на вопрос о целях террористов 16% ответили – запугивание, устрашение; 15% – месть; 11% – демонстрация уязвимости США. На вопрос «согласны ли вы назвать атаку на Америку расплатой за американскую политику» 63% ответили – «согласны». И только 22% не согласились. На вопрос «почему многие страны поддерживают военные действия США в Афганистане» три ответа доминировали: объединение против террористов (28%); следование за лидером (16%); страх, стремление к безопасности (15%).

Даже на уровне обыденного сознания в России начала пробиваться мысль, что мир очень изменился, и Россия в новом раскладе сил может быть востребована. Об этом можно судить по динамике ответов на вопрос «возможно ли в текущей ситуации усиление позиций России?».
22-23 сентября 2001 г. на этот вопрос положительно ответили 30% респондентов; 13-14 октября – 39%, а 27-28 октября – 45%. Это был пик позитивной оценки возможности России в новом раскладе сил.

Особую статью представляет собой оценка степени дружественности Соединенных Штатов России. Здесь та же динамика. В ответе на вопрос о влиянии событий в США на российско-американские отношения, 22-23 сентября в их улучшение поверили 35%, а 27-28 октября уже 44 %. Очень существенно отметить вектор симпатий россиян в оценке желательности сближения России и США. В вопросе 27-28 октября 2001 года в пользу сближения высказались 69% опро-шенных. 17-18 февраля 2001 года в такую возможность верили 32%, 29-30 сентября – 38%, 3-4 ноября – 43 %. Это и позволило многим прийти к выводу, что у России и Америки впервые после Второй мировой войны обнаружился общий враг. Это очень существенное обстоятельство, без него Кремлю было бы труднее делать столь крутой вираж в своей внешней политике.

То, что своего рода эйфория была, в этом нет сомнения. Ответ на вопрос, что должно случиться, чтобы народы, «распри позабыв», сблизились между собой, казалось, был найден: общий враг. Таким врагом в недели, последовавшие за 11 сентября, стал террор. Вот что писал лондонский «Нью Стейтсмен» полтора месяца спустя после сентябрьских событий: «Враждующие лагеря и нации мира объединились против общего врага – глобального терроризма. Приоритеты американской внешней политики изменились с захватывающей дух скоростью. Озабоченность национальной ракетной обороной ушла на второй план. Как оказалось, американская безопасность лежит не в одиноком пути по высокой дороге технологии, а в высокой политике глобального союза. Старые распри с Москвой и Пекином забыты по мере того, как американцы начали свою кампанию в Афганистане для своей «защиты», потребовавшую сотрудничества с Россией. Равным образом США понимают, что они нуждаются в арабской и мусульманской поддержке и поэтому будут стремиться к реальному перемирию между Израилем и палестинцами. Во время, когда вера в Бога, класс, нацию и правительство в значительной мере исчезли, общий страх человечества оказался последним средством создания единых уз, нового сплава национальной и международ-ной политики. Страх перед глобальным терроризмом создал почти революционную ситуацию. Страх вызовет отход США от односторонности во внешней политике».

В России тоже было это ощущение, что там, где не помогли шаги навстречу (согласие на объединение Германии, ликвидация превосходства СССР в обычных вооружениях над НАТО, развал Варшавского договора, запрет КПСС, вывод российских войск их Центральной и Восточ-ной Европы) поможет общий страх и общий враг. Посетив штаб-квартиру НАТО в Брюсселе, Президент Путин заметил, что видит в НАТО перемены, в свете которых эта организация не смотрится более старым военным альянсом, направленным против России. Особенно значимой для формирования антитеррористической коалиции была встреча президентов Буша и Путина в Кроуфорде (Техас). Здесь были заложены реальные основания сближения. Обсуждению подверглись главные пункты взаимной повестки дня: расширение НАТО, ракетная оборона, Чечня, экономическая помощь.

Осенью 2001 г. Россия потеряла то, чем владела пять столетий после «стояния на Угре» в 1480 г. Впервые в своей истории после монгольского ига она стала младшим партнером в коалиции, в антитеррористическом союзе, ведомом Америкой. Россия самым активным образом помогла Соединенным Штатам, она предоставила свое воздушное пространство, разведывательные данные, свои союзнические связи и лояльности. Именно вооруженный российским оружием Северный альянс проделал всю «грязную» работу за американцев.

Фактом является, что в ситуации террористической атаки на США и в последующий период американского отмщения Североатлантический Союз оказался на периферии американской войны с терроризмом, а Россия – в эпицентре. Только Россия могла убедить Узбекистан, Таджикистан и Киргизию предоставить американцам военные базы, снабдить основное орудие борьбы с талибами и Аль-Каидой – Северный Альянс оружием и прочей помощью. Довольно неожиданно Москва стала более важным партнером США, чем даже самые близкие Вашингтону западноевропейские члены НАТО – тем оказалось сложнее оказать помощь американцам ввиду географической отдаленности, ввиду очевидных геополитических обстоятельств: только Россия могла оказать содействие вооруженным силам США в получении баз на территории своих союзников в Центральной Азии, только Россия смогла вооружить Северный Альянс так, что его ударная сила оказалась необоримой, только Россия с ее афганским опытом оказалась стратегическим союзником Соединенных Штатов. Это обернулось стремительным поражением Талибана в ноябре – декабре 2001 г.

Оценивая уступки Москвы, американская газета «Крисчен сайенс монитор» приходит к выводу: «Русские превзошли себя в демонстрации своей готовности установить взаимо-отношения сотрудничества с Западом. Они согласились с предложением президента Буша о значительном сокращении стратегических ядерных арсеналов. Они даже приглушили свою критику решения Буша о выходе Соединенных Штатов из Договора об ограничении систем противоракетной обороны». «Что происходит? – задает вопрос газета «Интернешнл геральд трибюн». И отвечает сама: «Ответом является то, что Путин покончил со столетиями российских колебаний между Востоком и Западом и сделал стратегический выбор в пользу того, что будущее его страны бесспорно лежит в Европе. Как он понимает, дорога к этой цели требует восстановления российской экономики, что возможно только с помощью Запада... Может быть, через 10 или 15 лет, когда российская экономика будет в рабочем порядке, Россия сможет снова бросить вызов глобальному лидерству Америки и начать осуществлять геополитическое влияние в Восточной Европе, на Ближнем Востоке и в других местах. Но ныне приоритеты смещаются на внутренний фронт – улучшение благосостояния населения, приглашение иностранных инвестиций, уменьшение стоимости внешней политики, поиски стабильности для экономического роста... Мы находимся при формировании явления исторических пропорций, Россия окончательно решила стать западной страной».

Отныне Вашингтон не мог не видеть в России основной потенциальный инструмент, который может либо вооружить Китай и мусульманский мир (начиная с Ирана), либо стать ценнейшим союзником в борьбе с мировым терроризмом. На Западе стал ощутим новый расклад предпочтений: в ноябре 2001 года согласно опросам общественного мнения, 25% американцев назвали Россию «союзником», а 45% – «дружественной страной». Ситуация, в которой три четверти американцев считает Москву потенциальной союзницей, позволила лидерам Запада опробовать прежде немыслимые схемы. В конгрессе США вызрела идея фактического списания Америкой американской части долга СССР – из 5 млрд этого долга Америке американские законодатели предлагали 3,5 млрд перенаправить на цели выполнения «плана Нанна-Лугара» – финансирования проектов в российской ядерной технологии и техники. На Западе начали зреть идеи весьма существенного коалиционного пересмотра, ревизии союзнических связей.

Обнаружилось радикально важное обстоятельство: в сентябре 2001 года общая угроза проявилась как для Запада, так и для страны, «сдерживать» которую был создан западный военный блок – для России. Общность противника изменила многое в критически важном для России отношении к Западу. У Запада и России появился общий противник, и это потребовало общего для Брюсселя и Москвы планирования. Обозначились контуры нереальной прежде перспективы сближения Москвы с военным блоком Запада.

Речь зашла о геополитическом сдвиге впечатляющих пропорций: Россия входит в обновлен-ный западный союз, приобретая новых союзников и представляя собой фактор его глобализации в стратегически важных по времени и месту основных событий обстоятельствах. В Москве загово-рили о важнейшем после 1989-1991 гг. повороте во внешнеполитической ориентации России. Вхождение в западный военный союз России могло бы иметь позитивное значение – блок НАТО потерял бы свою антироссийскую направленность. И это была бы уже новая НАТО, потенциально полезный партнер. Что лучше: стоять в одиночестве перед двумя гигантами – более чем миллиардным Китаем и столь же многочисленным мусульманским миром, или хотя бы частично полагаться на мощь могущественного Запада, нежданного союзника в борьбе с исламским экстремизмом на собственно российской территории? Возник редкий в истории шанс, и российс-кое руководство в определенной степени позволило себе воспользоваться этим обстоятельством.

Четыре обстоятельства отметили в США, повышающие значимость РФ даже в сопоставлении с ближайшими – западноевропейскими союзниками: 1) Россия может влиять на ряд государств в ту или иную сторону (чего Западная Европа не может); 2) Россия имеет боеготовые войска (чего в Западной Европе нет); 3) Россия имеет транспортные самолеты (а незначительному контингенту бундесвера пришлось просить их у Узбекистана); 4) Россия реально нуждается в борьбе против исламского фундаментализма (что для Западной Европы более отдаленная проблема).

Важно также отметить, что США в наступлении на Афганистан практически не могли «опереться» всей мощью исключительно на Пакистан – это могло весьма серьезно подорвать влияние и без того откровенно прозападного президента Мушарафа. Эти обстоятельства поставили отношения России с Западом в новую плоскость. В конце сентября 2001 г. предста-витель США на глобальных торговых переговорах Р. Зеллик быстро слетал в Москву. Его слова были медом: прием в ВТО, отказ от дискриминационной поправки Джексона-Вэника, предоставление России статуса страны с «рыночной экономикой». Идея двадцатого члена НАТО забрезжила на горизонте.

Можно ли представить себе Россию в едином военно-политическом союзе с Западом? Разумеется, противоречия первоначально кажутся непреодолимыми. С одной стороны, Брюссель желает видеть Россию ответственным и ценным союзником, не имеющим при этом особых полномочий внутри западного альянса (без пресловутого «права вето» на решения Североатлантического Союза, где с некоторыми оговорками доминируют США. С другой стороны, России едва ли выгодно «таскать каштаны» из огня конфликта, подобного афганскому, не имея подлинного права голоса в Североатлантическом Союзе. В реальности речь, начиная с ноября 2001 г., пошла о возможности весьма радикальной трансформации НАТО из организации, противостоявшей Советскому Союзу – России, в организацию новой европейской безопасности с глобальными функциями. России было бы невыгодно сближение с первой, устаревшего типа организацией; России, при определенном повороте событий могло бы быть выгодно войти в новый – «наднатовский» альянс, хотя бы частично гарантирующий ее внутреннюю целостность и протяженные границы, хотя бы несколько страхующей опасности жизни рядом с перемен-чивыми и потенциально опасными соседями.

Желание России быть частью (хотя бы косвенно) огромной натовской военной машины представляет собой весьма крутой исторический поворот. Во всей актуальности встал вопрос, резонна ли позиция России, решившей помочь вторгшемуся в Афганистан американскому гиганту?

Элита США неоднозначно восприняла происшедшее, разгорелась дискуссия.

Противники сближения России и Америки.

1. В Америке существуют три образа России: страна дефолта 1998 г.; страна растущего авторитаризма сомнительного демократа Путина; страна, где свободная пресса в агонии,
а события в Чечне уродует моральный облик нации. В дополнение к этому противники сближения с Россией выдвинули аргументы геополитического характера: новый стратегический союз Россия, Северная Америка и Европа мог бы показаться угрожающим для многих. Мусульман пришлось бы разубеждать в том, что христианский мир объединился не против них. Африканцы и азиаты увидели бы «союз белых». Китай усмотрел бы блокирующую их силу. Ислам, Китай и Африка могли бы увидеть в этом союз богатых против бедных. Глобальная война с расовым оттенком могла бы быть самым трагическим последствием 11 сентября, хотя, возможно, именно на это рассчитывали сентябрьские самоубийцы.

2. Самый талантливый американский теоретик и практик последних десятилетий – Г. Киссинджер напоминает правящей элите своей страны, что «забота Америки о сохранении баланса сил «не улетучилась с окончанием «холодной войны». Соединенные Штаты должны открыто осудить поддержку Россией иранской ядерной программы, систематические нападки на политику Америки в Персидском заливе, особенно в отношении Ирака, осудить нападки России на то, что она называет американской гегемонией».

3. Такие интерпретаторы, как П. Редуэй, Р.Стаар, Р. Пайпс, Э. Лутвак все чаще обращаются к цивилизационным различиям (иначе им трудно объяснить сложности капиталистической трансформации России). Базовой идеей этой школы является тот постулат, что “целью НАТО и Атлантического союза была не просто защита Запада от Советского Союза. НАТО была также защитницей Запада от Востока, а, говоря точнее, западной цивилизации от восточной отсталости, тирании, варварства. Россия в новом веке, вовсе не потенциальная часть Запада, а потенциальный его противник.

4. По оценке М. Макфола, прежде всего выявились следующие противоречия: Договор об ограничении вооружений СНВ-2, расширение НАТО, торговля с Ираном и Ираком, новый российский «драконовский» закон, санкционирующий деятельность лишь определенных религий, доминируют в повестке дня взаимоотношений двух стран... Эта старая повестка дня говорит лишь о том, что контуры нового послекоммунистического стратегического партнерства между Соеди-ненными Штатами и Россией еще не определились.

5. Влиятельно геополитическое объяснение значимости России. Основной тезис сторонников этого объяснения – не идеология, а геополитические реальности определяют правила мировой политики. Если Россия восстановит свою экономическую и политическую мощь, она станет конкурентом и соперником Соединенных Штатов; это будет не идеологическое соперничество,
а соперничество великих держав.

6. Как оценивает ситуацию М. Макфол, контуры нового посткоммунистического стратеги-ческого партнерства между Соединенными Штатами и Россией еще не определились. Заново звучат аргументы, что, учитывая баланс сил на международной арене, Соединенные Штаты и Россия попросту обречены быть противниками. Представители этой точки зрения полагают, что последний экономический кризис в России выдвинет к рычагам власти российских лидеров, враждебных Западу, а это вынудит западный мир снова сдерживать угрозу России.

7. Происходящее одновременно расширение НАТО и увеличение числа членов Европейского Союза во всей остроте ставит вопрос о подлинном месте в Европе России. Где это место? Сошлемся на мнение уравновешенного англичанина – Дж. Хэзлема: “Простым фактом является вытеснение России на задворки Европы, чего не может скрыть никакая казуистика”.

Любое ощущающее изоляцию государство стремится найти выход. Великие державы не следует загонять в угол.

В ХХI в. сторонники сближения, исходя из геополитических реалий, пришли к выводу, что помимо трех “великих неизвестных”, не находящихся под контролем США, – конфуцианского Китая, индуистской Южной Азии и мусульманского мира (каждый из которых включает в себя более чем миллиардную массу населения), на север евразийского континента приходит лишившаяся двух своих союзов – Варшавского договора и СССР – Россия. Переход России в разряд “отвергнутых” усиливает значимость потенциальных опасностей обнаруживаемых Вашингтоном в глобальном раскладе сил.

1. Потеря контроля над Евразией. После пяти войн (две в Европе и три в Азии), которые США вели в прошлом веке, перед ними встает, словами возглавляющего Библиотеку конгресса Дж. Биллингтона (специалиста по России), “по существу та же задача, которую решала Британия в предшествующие столетия в континентальных войнах: предотвратить авторитарную гегемонию над величайшей земной массой и хранилищем ресурсов. Если Россия обратится к скрытно-фашистскому авторитарному национализму, угрожающему ее хрупкой правящей коалиции, в то время как радикальные мусульманские государства и колосс-Китай начинают экспансию своей мощи, двумя вероятными итогами, угрожающими демократическим государствам, будут распространение этнического и религиозного насилия югославского образца, либо формирование альянса авторитарных стран против малочисленного демократического мира”.

2. Совершенствование и распространение оружия массового поражения. Хотя «холодная война» считается оконченной, и обычные вооружения России резко ослаблены, “Россия все же обладает, – напоминает Биллингтон, – способностью нанести удар по центрам населения и инфраструктуре Северной Америки; не подчиняющиеся международным законам государства могут получить часть ее арсенала».

3. Характер национальной самоидентификации российского государства. Если Россия признает своими гражданами лишь тех, кто живет в ее пределах, то она явится охранительницей мирового статус кво. Но если она не откажется от опеки 25 миллионов русских, живущих в республиках, прежде входивших в СССР, то она может стать “ревизионистской” страной.

4. На фоне глобального демографического взрыва Россия может возглавить теряющий свои позиции Юг, противостоящий “золотому миллиарду” благополучных стран индустриального Севера; заменить противостояние Восток – Запад не менее ожесточенным противодействием Север-Юг, воспользоваться ожесточением маргинализированных историей стран. Ярко проявившая себя в конце ХХ века этническая ненависть проявляется на фоне постоянного увеличения значимости природных ресурсов, обладание которыми становится оружием обездоленных.

Чтобы избежать превращения России в изгоя мирового сообщества, в “ничейную землю”, между поднимающейся Восточной Азией и Европой, распространяющей свое влияние вплоть до российских границ, американские специалисты предлагают «создать на самом высоком уровне американо-российскую группу по стратегии во главе с двумя президентами, где их доверенные полномочные представители будут начальниками оперативного штаба. Нужен механизм для того, чтобы направить обе страны в одном общем направлении... договора для этого не нужно. Нужно американо-российское сотрудничество в ряде проектов вроде раннего предупреждения о воздуш-ном и ракетном нападении с тем, чтобы снизить зависимость от срочных процедур пуска баллистических ракет, и нужна прозрачность в области средств ядерного нападения малой дальности... Следует начать выстраивать новую стратегию «гарантированного взаимного сотрудничества» – комбинацию минимальных ядерных сил; медленно наращиваемую совместную оборону от нападения с использованием баллистических ракет; и что важнее всего, такое наделение законным статусом сотрудничества по всем направлениям, какого заслуживают настоящие союзники».

По мнению А. Рубинстайна и Н. Петро, “в будущем столетии, если демократические инсти-туты выживут в России и в западных государствах СНГ, станет возможным для всей Европы в целом постепенно избавиться от наследия биполярной системы противостояния Востока и Запада (с Центральной Европой в качестве буферной зоны) и превратиться в единую зону свободной торговли и безопасности, предусмотренную Хартией для Новой Европы... Россию не следует искусственно изолировать, она должна стать интегральной частью Европы”.

Итак, развернулась борьба. Сторонники воспользоваться новой дружественностью России указывают, что «возникающее партнерство между Соединенными Штатами и Россией является самым значительным геополитическим перегруппированием со времен Второй мировой войны». Но это перегруппирование встретило жесткое внутреннее противодействие в США и в России.

Правительственные круги.

ЗА. В США сторонниками новых союзных отношений с Россией выступил государственный департамент и министерство торговли. Принятие России как союзника встретило в американском правительстве серьезную оппозицию. Сторонником укрепления отношений с Россией и двусторон-него партнерства выступил государственный секретарь Колин Пауэл. Коалиция ему представляется более перспективной схемой американской внешней политики, чем «одиночное плавание». Он нашел весьма стойкого союзника в лице министра торговли Д. Эванса, установившего устойчивые отношения с российским министром экономического развития Г. Грефом.

ПРОТИВ. Вице-президент Р. Чейни, получивший известность параллельно с боевыми дейст-виями министр обороны Д. Рамсфелд (поддерживаемый энергичным замом П. Вулфовицем) и советник по национальной безопасности К. Райс открыто выразили скептицизм относительно новоявленного союза с Россией. Советник по национальной безопасности К. Райс прежде всего заинтересована в приостановлении распространения российского влияния на страны СНГ. Ее, очевидным образом, интересует ослабление зависимости стран СНГ от российских энергоноси-телей и транспортных коридоров. Особенно негативно относится к России американское разведы-вательное сообщество и министерство обороны. Эти ведомства ставят своей главной целью остановить поток неконтролируемого американцами русского экспортного оружия. Их главная задача – остановить распространение российских технологий в сфере оружия массового поражения. Их цель номер один на этом пути – изолировать Иран и, соответственно, оказать воздействие на российскую сторону.

Если при Клинтоне министерство финансов излучало в отношении Москвы своего рода симпатию, то при президенте Буше министр финансов П. О’Нил намерен развивать мировую торговлю, а не потворствовать экзотическим режимам. Важно то, что американский бизнес не нашел своей ниши в российской экономике. Многонациональные корпорации уже имеют болезненный опыт ведения дел в России. Инвесторы несколько благожелательнее, но они тоже не имеют особого интереса к укреплению двусторонних отношений.

Вышеназванная группа политиков сумела очевидным образом «отодвинуть» от руля власти менее жестко настроенного государственного секретаря К. Пауэла с тем, чтобы повернуть прези-дента Дж. Буша-мл. в сторону большей жесткости по отношению к миру (в том числе и к России). Своего рода апофеозом давления разведывательно-военного сообщества на формирование официального курса страны является изменение военно-стратегической доктрины США, произошедшее в начале 2002 г. Новая доктрина, выдвинутая Пентагоном в 2002 г., весьма отчет-ливо определяет место и знак России в американском стратегическом планировании.

Основная масса американских потенциальных инвесторов в российскую экономику колеблется, во многом ожидая правительственных сигналов.

Россия желает своего рода воссоединения с Западом после обрыва тех связей, которые так много обещали Киевской Руси, и которые прервала монгольская конница в XIII в. Романовский период сближения был прерван злосчастной Первой мировой войной, а затем семидесятилетним идейным противостоянием. Опыт Горбачева – Ельцина разочаровал, но осталась жива надежда. Не забудем отметить, что окончание Россией «холодной войны» сберегло Соединенным Штатам, по западным оценкам, 1,3 трлн долл. Американская помощь России концентрировалась в области ядерного разоружения, экономических реформ и гуманитарных проектов. Россия получила за последнее десятилетие ХХ в. 5,45 млрд долл. США в виде помощи. Основная ее доля – сокращение бывшего ядерного потенциала СССР. Все дело сводится к уменьшению российского стратегического потенциала, уменьшению его примерно на пять тысяч единиц.

Что России дал новый союз с Западом? Россия реально и жестоко понадобилась Америке на слишком короткое время. Короток оказался тот час, когда Вашингтон реально нуждался в содействии влиятельнейшей в рассматриваемом регионе державы. Наступили «геополитические будни», Америка воспользовалась войной с международным терроризмом для значительного расширения своего влияния в «геополитическом сердце» Евразии. Американские войска впервые разместились в Афганистане, Узбекистане, Таджикистане, Киргизии. Американские вооруженные силы возвратились на Филиппины. Они впервые высадились в Закавказье, в Грузии.

Изменившиеся отношения с Западом вынудили также Россию изменить свою позицию в вопросе расширения Организации Североатлантического договора (НАТО) на восток, которое она прежде критиковала как главную угрозу своей национальной безопасности. После 11 сентября она прекратила подобные разговоры, вместо этого сфокусировав усилия на получении для себя возможностей высказываться и голосовать при обсуждении и принятии касающихся НАТО решений.

Что касается экономической стороны дела, то в ходе акции на Среднем Востоке Запад снял с Пакистана и Индии санкции, простил долг важной в данной ситуации Иордании, элиминировал долги Польши. Произошло почти полуторамиллиардное списание долга Пакистана. Парижский клуб перераспределил пакистанский долг (который составляет 12 млрд долл. США) на 38 лет. Исламабаду обещан миллиард долларов в качестве компенсации пакистанских потерь в связи с событиями 11 сентября и помощь в военной сфере.

А что же Россия? Ведь, что ни говори, она, имея значительное мусульманское население, рискует, она заведомо ослабляет свои позиции на Востоке. Намерены ли американцы списать хотя бы часть долгов СССР, показать солидарность во взаимной борьбе с терроризмом? Благие намере-ния: американцы вводят новые тарифы (до 30 процентов), окончательно подрывающие позиции российского металлургического экспорта в США. В ответ Россия ввела запрет на импорт куриного мяса, который оценивается в 600 млн долл. и которое в Россию вывозят 38 американских штатов.

Для России встал вопрос о международной ориентации государства. Два лагеря сформирова-лись в России в проблеме отношений с Западом.

Суть первой позиции в том, чтобы резко ослабить внешнеполитическую активность, решительно обратиться к внутреннему переустройству, оптимизировать работу внешнеполитических органов; использовать такие сильные стороны России, как нефтяные и газовые месторождения. Вторая позиция – несогласие на «младшее партнерство». Самая большая страна мира, населенная самым жертвенным народом, гордая победительница в величайшей из войн, вооруженная с 1949 г. ядерным оружием, гарантирующим ее неприкосновенность, показавшая совсем недавно способности своей науки и индустрии в освоении космоса, в ядерной физике, в авиации и метал-лургии, способна преодолеть смутное время.

Возможности России еще достаточно велики – это признают даже определенные противники «слишком быстрого и безоглядного» сближения. По признанию бывшего министра обороны США У. Перри, «все действия Соединенных Штатов по ограничению распространения ядерного оружия могут быть легко перечеркнуты Россией, если она, к примеру, решит продавать ядерную технологию, боевые системы или расщепляющиеся материалы». В новом раскладе сил сегмент России уменьшился очень и очень значительно. Но не абсолютно. Россия все же сохранила немалое из наследия СССР. Вовне – место постоянного члена Совета Безопасности ООН. Внутри – ракетно-ядерный меч, свободу выбора пути, образования союзов, формирования партнерских соглашений. Никакая прозападная “гибкость” элиты не может в одночасье изменить того, что является частью национального генетического кода: никогда не быть ничьим сателлитом, идти на любые жертвы ради самостоятельного места в истории, ради свободы выбора в будущем, ради сохранения этого выбора у грядущих поколений. Медленно, но верно Москва будет освобож-даться от поразительных иллюзий. Безоговорочные западники уступят место более принципиаль-ным и недвусмысленным радетелям национальных интересов.

Застоявшийся маятник истории сделал в период между 1991–2002 гг. огромное колеба-тельное движение на Запад. На своем пути он разрушил КПСС, СССР, СФРЮ, ЧСФР, ОВД, СЭВ (не говоря уже о менее значимой аббревиатуре), но не достиг трех желанных для новой России высот: подключения к активному участию в процессе глобализации, повышения жизненного уровня, свободы межгосударственного перемещения. Но какой бы ни была амплитуда движения маятника, наступает обратное движение. И мы живем сейчас в мире обратного движения маятника – от «планетарного гуманизма» к осознанию мирового эгоизма, тщетности «примиренческих потуг», наивности самовнушенных верований, «железобетона» национальных интересов, своекорыстия внешнего мира. Единения не получилось, но неизбежен ли «холодный мир?».

Логичными видятся следующие три варианта политики в отношении Запада.

Первый – дистанцирование от Запада как мирового лидера. Определение того, что Москва может осуществить совместно с Вашингтоном, а чего определенно не может. Если уж не получается стратегического партнерства в целом, то необходимо определить, какие его отдельные элементы возможны. В политике всегда полезнее «плыть» вместе с лидером, а не против него. Должно быть проявлено стремление добиться соглашения с Западом и прежде всего с его лидером США хотя бы по возможному минимуму.

Первый вариант развития отношений между Россией и Западом, возглавляемым Соединен-ными Штатами, видится как торжество российского западничества. Россия ослабляет свою внешнеполитическую активность, собирается с силами. Этот путь соответствует идеализму многих западников, он не требует дополнительных усилий и лишних затрат, он соответствует менталитету части общества.

Вариантом первого пути является попытка найти бреши в далеко не монолитном западном сообществе. Это предполагает, прежде всего, устремленность в западноевропейском направлении, использование «германского актива» нашей политики, равно как и англо-французского опасения германского могущества. Активизация европейской политики не может не дать результатов, это проторенная дорога российской дипломатии: Петр нашел союзников против шведов, Екатерина создала Северную лигу, весь XIX век мы дружили с Пруссией – Германией, в XX веке «поставили» на Антанту. Речь не идет о противопоставлении одних государств другим, но в политике, как и в жизни, нет статики, а происходящие изменения почти неизбежно порождают возможности. Воспользоваться ими – обязанность нашей дипломатии перед страной.

Второй вариант развития российско-западных отношений предполагает отторжение России в северную и северо-восточную Евразию. Расширенная до Нарвы НАТО, таможенные барьеры по всей западной границе и визовые запреты встали на пути России в западный мир, и ей приходится устраивать свою судьбу собственными усилиями – как мобилизуя оставшееся влияние в рамках СНГ, так и за счет поиска союзников вне элитного западного клуба – прежде всего в Азии, в мусульманском, индуистском и буддийско-конфуцианском мире. В этом случае Россия также восстанавливает таможенные барьеры с целью спасения собственной промышленности. С той же целью она просто обязана будет заново выйти на рынки своих прежних советских потребителей в Средней Азии, Закавказье и, по мере возможности, в восточно-славянском мире. Прежние военные договоры с Западом потеряют силу. Россия восстановит способность массового выпуска стратегических ракет с разделяющимися головными частями, создаст новые закрытые города, мобилизует науку. Ростки федерализма погаснут, окрепнет унитарное государство с жесткой политической инфраструктурой, что предопределит судьбу прозападной интеллигенции.

Интенсифицируются усилия по формированию военного блока стран СНГ, пусть и в ограни-ченном составе, осуществится координация действий стран, оказавшихся «за бортом» НАТО, причем не только из СНГ. Возобновится военное сотрудничество со странами, далекими от симпатий к Западу.

Главная цель этих недвусмысленных усилий заключается в том, чтобы показать серьезность обеспокоенности страны, на чей суверенитет многократно посягали в ее истории, в том числе и в ХХ веке. Отторгнутая Западом Россия укрепит связи с жаждущими военного сотрудничества Ираном, Ираком и Ливией, глобально будет строить союз с Китаем, допуская товары китайской легкой промышленности на российский рынок, модернизируя тяжелую и военную промышлен-ность своего крупнейшего соседа, чей ВНП через пятнадцать лет превзойдет американский. Такое сближение «второго» и «третьего» миров создаст новую схему мировой поляризации.

Надо ли подчеркивать, что для России этот вариант будет означать ренационализацию промышленности, воссоздание внутренних карательных органов и формирование идеологии, базирующейся на сопротивлении эксплуатируемого Юга гегемону научно-технического прогресса Западу.

Частью этого варианта была бы попытка сближения со «второй Европой», с теми восточно-европейскими странами, которые очень быстро убедятся, что в «первой Европе» их не очень-то ждут, что экономическая конкуренция – вещь серьезная, что их ресурсы не вызывают восхищения на Западе. Главное препятствие реализации этого проекта – евроцентрическое мироощущение, царящее в образованных кругах не только России, Юго-Восточной Европы, но и Закавказья и даже Средней Азии.

Более полная реализация этого сценария потребовала бы жесткой политической воли, готовности населения, материальных жертв и адекватных физических ресурсов. Именно последнее делает невозможным силовое реагирование в ответ на экспансию НАТО. Предел силовому реагированию ставит та экономическая катастрофа, которая постигла страну после крушения СССР. При таком раскладе сил, даже если учитывать, что нам не привыкать «затягивать пояса», сугубо силовая реакция на действия НАТО едва ли сулит успех. Зато велика опасность окончательного «обескровливания» нашей промышленности, замедления технологического роста. Перспективы действий в этом направлении не обнадеживают. Объективные обстоятельства диктуют менее воинственное поведение, делают почти обязательной большую готовность к реализации компромиссного сценария.

Третий вариант менее экзотичен и более реалистичен. Сценарий компромисса базируется на идее договоренности с Североатлантическим Союзом, обеспечивающей определенные смягчающие условия его распространения на бывшие советские республики. Обязательной задачей российской дипломатии становится изучение возможностей заключения между Россией и НАТО особого соглашения или договора, предваряющего, обусловливающего или, в крайнем случае, дополняющего расширение альянса на Восток, создающего хотя бы номинально общие структуры. Несколько пунктов соглашения представляются непременными.

1. Гарантии неразмещения ядерного оружия НАТО на территориях стран – новых членов Североатлантического Союза.

2. Формирование совместных учений, совместное обучение офицеров, общее расширение военного сотрудничества.

3. Гарантии помощи России в случае агрессии против нее. Этот пункт может содержать спецификации относительно особых случаев (китайская граница и др.).

4. Фиксация особого характера, специального статуса отношений между Россией и НАТО вплоть до трансформации формулы 19+1 в число 20.

5. Принятие России в политическую структуру Североатлантического Союза.

В процессе обсуждения, переговоров и выработки договора между Россией и НАТО критически важно достичь понимания того, что альтернативой договорному сближению может быть некое второе издание «холодной войны».

Идея быть вместе с Западом или против него – заглавная тема нашей истории. Наши предки испытали оба пути, они так или иначе делали свой выбор. Теперь этот выбор предстоит сделать нам. Ибо скорость научно-технической революции такова, что, опоздав к экспрессам «Североатлантический» и «Восточноазиатский», мы рискуем в лучшем случае стать Бразилией, а в худшем Индией. Обе эти страны имеют право на уважение, но обе они смотрят «в хвост» улетающим в будущее экспрессам, и не они будут определять судьбу грядущих поколений.

Две великие идеи, два типа мобилизации морального и этического чувства, два вида пафоса (понимаемого как нематериальный преобразователь общественного сознания и общества в целом) – пафос красоты и пафос справедливости являются подлинными движущимися силами истории.

Первая идея, на алтарь которой легли миллионы человеческих жизней, – это идея свободы, ядро пафоса красоты и величия, неограниченной самореализации личности, своего народа и всего человечества. Именно свобода раскрыла богатство возможностей человеческой личности, создала досуг и достаток, материальное могущество, расцвет искусства у нуждающегося в патетике созидания, в высшем духовном стимуле человечества, его «божественное парение». Эта идея освободила личность и направила ее энергию на освоение мира, на высшие порывы человеческого духа, на создание государств, на подвиги, на удовлетворение любопытства, на открытия и само-реализацию. Такова природа человека – высокое влечет его.

Но высокое в истории часто жестоко. Устроители империй, созидатели столиц, творцы нового нередко строили «на костях». Народы-победители несли тьму побежденным. Пафос красоты сталкивался с инстинктом самосохранения, возбуждая пафос справедливости. Поэтому столь же неистребимо, как и первая, владеет человечеством вторая идея, могущественный пафос справедливости, стремление человека, народа и человечества к равенству и честному выбору. Такова природа человека: несправедливость вызывает праведный гнев.

Пафос справедливости не знает границ – ни этнических, ни географических, что доказали, в частности, мировые религии, распространившиеся во времена кризиса справедливости на необо-зримые просторы. Идея справедливости показала свою необоримость. Она сокрушила государства и целые цивилизации, она вела за собой героев и мучеников, праведников и революционеров. Она дала основания всем мировым религиям и главным политическим учениям, она породила науки об обществе и могучие социальные теории. Разумеется, то, что кажется справедливым одному, может вовсе не казаться таковым другому, но у пафоса справедливости есть свои аксиомы: поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой; все люди равны и наделены своим создателем некоторыми неотъемлемыми правами, среди которых – жизнь, свобода, возможность счастья; благополучие одного не может строиться на несчастье многих.

Посмотрим же на проблему мирового развития, на отношения Запада и незападных стран, с точки зрения двух видов человеческого пафоса.

Запад олицетворяет для большинства населения Земли пафос красоты: достойные человека условия жизни, пик мировой науки, щадящая человека экология, условия для творчества и стремление к красоте. Это мир впечатляющих человеческих свершений. Пафос красоты Запада создал у всех народов Земли прозападные элиты, ориентирующиеся на его высшие гуманитарные достижения. Эти элиты оказали самое существенное влияние на динамику развития всех современных государств. Некоторые из них, такие как Россия и целый ряд восточноевропейских стран исполнены ныне решимости так изменить свою традиционную сущность, так перестроить свое общество, чтобы попросту стать частью Запада. Важно в данном случае отметить массовый характер этого наваждения, симпатии, преклонения.

Лидерство Запада создало проблему модернизации для остального мира – необходимость следовать за Западом, стремление достичь уровня его развития, присоединиться к его фронталь-ному овладению наукой как мировой производительной силой. Оказалось, что модернизация – это, с одной стороны, триумф человеческого гения, поднявшегося над равнодушной и жестокой природой, апофеоз усилий человечества в преодолении времени и пространства. С другой стороны, это гигантская драма ломки вековых традиций, изменение исторически выработанной системы ценностей.

Мы пересекаем исторический перекресток. Понятию одной модели мира (с центром и перифе-рией) начинает противостоять другая модель, в которой прежде спрятанные за битвой Запада и Востока межцивилизационные конфликты выходят на поверхность. После пятисот лет мирового лидерства Запада мы могли бы ожидать наступления эры мировой взаимозависимости, но процесс этот встречает на своем пути чрезвычайные сложности. Вызов Западу, брошенный пятьсот лет назад, бесконечно ускоривший планетарный прогресс, встречает противодействие не только со стороны косности и обскурантизма, но и в лице традиций, обычаев, религий, самобытного менталитета, родовой морали, первооснов мышления. В этом объективная трагичность исторического процесса. Каково место России в этом процессе? Западные основы нашего культурного кода велики, но дает о себе знать и евразийский искус. Пафос красоты справедливо влечет страну на Запад, но пафос справедливости устанавливает свои коррективы на этом пути. Нам предстоит испытать все трудности реализации догоняющей модели развития. Потребуется мобилизация всех духовных и душевных сил страны, чтобы не противопоставить устремления справедливости объективным потребностям общенационального строительства.

В пылу строительства жизненно важно не потерять самоуважения, того уважения к отечеству, которое позволяет ему сохраняться уже тысячу лет. История учит по аналогии, позволяя извлекать полезный опыт из сопоставления последствий сходных исторических ситуаций. Но для каждой отдельной страны, для нашей в данном случае, обязанностью каждого поколения является определение того, что может быть сопоставлено, и какие обстоятельства позволяют проводить исторические параллели. За пятьсот лет деятельных контактов России с Западом проявили себя схемы межевропейского сближения, идеи ухода на восток – в евразийство, принципы общеатлантического объединения. И хотя накоплен грандиозный опыт, все три дороги открыты для России. Ее выбор будет зависеть от типа избранной ею модернизации, от степени активности интеллигенции, от позиции внешнего мира, но, прежде всего, от национального самосознания, которое обязано сделать вывод из пятисотлетнего опыта.

Оглавление
Россия и Запад после 1917 года
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
ЕВРАЗИЙСТВО В РОССИИ
«ХОЛОДНАЯ ВОЙНА» РОССИИ И ЗАПАДА
ЗАПАДНАЯ И РОССИЙСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ
СЛОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
НАЧАЛО НОВОЙ ЭПОХИ В МЕЖДУНАРОДНОЙ ЖИЗНИ
РОССИЯ И АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ КОАЛИЦИЯ
Все страницы