СЛОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Идеологический конфликт России с Западом, начатый в 1917 году, завершился в августе 1991 г. победой демократических, прозападных сил в России. После многих десятилетий рухнула казавшаяся основной преграда на пути сближения всего северного пояса индустриальных государств – коммунистическая идеология и ее носитель – КПСС. Открытость решительно возобладала над автохтонным мышлением изоляционистов. Произошло нечто прежде немыслимое – примирение первого и второго миров. Россия, лидер крупнейшего из когда-либо в истории противостоявших Западу блоков, сделала неимоверные по своей жертвенности шаги ради того, чтобы сломать барьеры, отъединяющие ее от Запада как от лидера мирового технологического и гуманитарного прогресса. В период между 1988 и 1993 годами Запад не услышал от России «нет» ни по одному значимому вопросу международной жизни, готовность новой России к сотрудничеству с Западом стала едва ли не абсолютной. Имел место довольно редкий истори-ческий эпизод: невзирая на очевидный скепсис западного противника, ни на сантиметр не отступившего от защиты своих национальных интересов, Россия почти в эйфории от собственного самоотвержения, без всякого ощутимого физического принуждения начала фантастическое по масштабам саморазоружение. Историкам будущего еще предстоит по настоящему изумиться Договору по сокращению обычных вооружений (1990 г.), развалу Организации Варшавского Дого-вора и Совета экономической взаимопомощи. Возможно, что только природный русский анти-историзм мог породить такую гигантскую волю к сближению с Западом, сорок лет рассматри-вавшимся в качестве смертельного врага.

Какие бы объяснения ни выдвигал позднее западный мир (русские выдохлись в военной гонке; коммунизм достиг предела общественной релевантности; либерализм победил тоталитар-ное мышление; национализм сокрушил социальную идеологию и т.п.), неоспоримым фактом является добровольное принятие почти всем российским обществом, от «левых» до «правых», идеи сближения с Западом и его авангардом – Соединенными Штатами. Принятие, основанное на надежде завершить дело Петра, стать частью мирового авангарда, непосредственно участвовать в информационно-технологической революции, поднять жизненный уровень, осуществить планетарную свободу передвижения, заглянуть за горизонты постиндустриального общества.

Столь быстрого отказа от идеологической зашоренности, от менталитета «осажденной крепости» никогда не произошло бы без очевидной надежды всего общества порвать с изоля-ционизмом. Наиболее отчетливо ее выражала интеллигенция – хранительница исторической памяти о взлете русской культуры в результате послепетровских контактов с Западом. Она стала активным проводником идеи возобновления плодотворной кооперации с Западом как лидером интеллектуального и экономического прогресса. Выход из «изоляции» предполагал, прежде всего, безвизовое (как до 1914 года) сообщение с западным миром, возможность получения западного образования, западной информации, приобщение к рациональной экономике рыночного типа. Появились надежды на слияние с общим цивилизационным потоком, приобщение к европейской цивилизации, восстановление традиционных связей с Западом.

Вместо термина «Запад» в этих условиях стал использоваться эвфемизм – всемирная цивилизация, цивилизованность. Эвфемизм – замена грубых или резких слов и выражений более мягкими. Этот новый концептизм менял акценты: западное развитие становилось не самоцелью, а лишь более адекватной цивилизационным задачам фазой общего пути человечества. Смена термина не преминула сказаться на общественном сознании, произведя его относительный сдвиг с идеи вестернизации к идее модернизации – овладения наивысшими технологическими и социальными достижениями, разрыва с «застоем», перехода к современной цивилизации.

Глухие к подобной риторике массы, однако, вполне разделили то чувство, что прежде, ведомые КПСС, они шли не туда, и что истинный путь найден и может быть быстро пройден. За «500 дней», например. Выход из изоляции стал официальной идеологией этого периода.

Не только выйти из изоляции, но и догнать Запад, стать страной, похожей на Запад, «нормальной страной» – в такой обыденной форме были представлены идеи «догоняющей модернизации» на официальном уровне. Период 1991-1994 годов знаменателен тем, что Москва желала (как может быть никогда более во всей русской истории) восстановления прежних и создания новых связей между недавними антагонистами. Феноменальные события рубежа 80-90-х годов сломали противостояние, вызвав острую нужду в новой формуле отношений. Необычным было предположение, что Вашингтон будет поддерживать некую биполярность в условиях, когда второй полюс столь драматически самоуничтожился.

Важно зафиксировать, что «медовый месяц» в отношениях России и Запада был. После августа 1991 года в России не было антизападных настроений. Напротив, была явная симпатия, удивительная после семидесяти лет целенаправленной пропаганды. Не было антирусских настрое-ний и на Западе. Взаимные симпатии 1991 года были хорошим основанием, на них можно было строить отношения России и Запада, имея за спиной общественную поддержку. Общественный консенсус, столь трудно достижимый в России по множеству вопросов, был в отношении Запада во второй половине 1991 года налицо.

Колоссальные военные бюджеты можно было теперь направить в производительную сферу. Дело было за конструктивной программой, за талантливыми исполнителями, за учетом мнения экспертов. Следовало избегать лишь одного – некомпетентности, дилетантизма. Однако, хотя было ясно с самого начала, что Запад охотно пошел на подмену демократизации, защиты прав человека, формирования цивилизованного рынка распадом СССР, имидж Запада продолжал сохранять свое положительное значение не только для прозападных элит. Рейтинг Запада оставался еще очень высоким в обществе, а его имидж включал в себя: 1) представление о Западе как об образце, которого следовало достичь; 2) одновременно как о единственной силе, способной преодолеть как косность российского общества, агрессивность оппозиции, политически поддержать реформаторскую элиту и 3) как о реальной силе экономической поддержки. Рейтинг – понятие, характеризующее соотносительные значимость, место, вес, позицию данного объекта по сравнению с другими объектами этого типа. Имидж (англ. image – образ) – целостный, качественно определенный образ данного объекта, устойчиво живущий и воспроизводящийся в массовом и/или индивидуальном сознании. Реально осуществились займы – весьма непродуктивный вид экономической помощи для России, не дающий стимулов к производству.
В результате 120 млрд долл. США российского долга стали не связующим звеном, а постоянным раздражителем. События в очередной раз наказали дилетантов, построивших свои оптимистические прогнозы не на реализме, не на знании Запада, а исходя из иллюзий, внутренней конъюнктуры и попросту безоглядного российского «авось».

Ожидания потока западных инвестиций в Россию никоим образом не сбылись. Население страны все более начинает воспринимать реформы как принятые под давлением Запада. А когда выделяемая в очередной год экономическая помощь на 80 процентов идет на содержание западных консультантов, то восстановление этих реформ именно этими консультантами бумерангом бьет по стратегии сближения с Западом.

Следование за Западом стало ассоциироваться с потерей основных социальных завоеваний в здравоохранении, образовании и т.п. Особенно неблагоприятным для Запада явилось то обстоятельство, что экономические тяготы наступившего периода ударили по традиционной опоре Запада в России – по русской интеллигенции, по людям науки, по получателям фиксированных зарплат, т.е. по преподавателям, врачам, академическому сообществу. Именно они всегда создавали гуманистический имидж Запада, именно они были готовы рисковать, идти на конфликт со всемогущими партийными автохтонами, веря в благо открытости. С бессмысленной жестокостью разрушается эта прозападная опора в России. Только в 1993 году сорок тысяч ученых выехали за пределы страны. Произошла общая деинтеллектуализация общества. И любой думающий русский усмотрит в качестве одной из причин этого прискорбного явления подрубленную конкуренцией массово-культурной продукции Запада национальную кинемато-графию, литературу, эстраду.

Все более начинало казаться, что Запад не желает видеть действительное положение дел. Пиком этого настойчивого отсутствия объективности Запада в отношении России стало одобрение им возможности подавления парламентской оппозиции вооруженным путем (октябрь 1993 г.). Это непонимание российской ситуации, упорное подталкивание России даже с сомнительного пути «догоняющей модернизации» в прежнюю вестернизацию привело к разочарованию как в объективности Запада, так и в его способности быть объективным.

И, наконец, Россия все более ощущала, что не только Запад не понимает ее, но и она не способна понять его. Все духовное пространство заполняется рекламой товаров, акций, услуг. Начинается эра прагматики. Увеличивается количество людей, побывавших на Западе и более адекватно, хотя нередко односторонне, воспринимающих его. Это дает им опыт свободы, но привозят они с Запада не плоды его духовного и материального развития, а говоря словами С. Франка, «черствеющие крохи с его пиршественного стола». Через западные продукты, товары в ларьках, возможность жить на проценты, люди открывают для себя новый мир.

Таково восприятие на российской стороне. А на западной, в западном имидже России «процесс пошел» не менее прискорбно. Запад испытывал определенное разочарование, как минимум, в трех сферах: а) в России так и не сложился подлинный рынок, открытый амери-канским компаниям; б) русская демократия не достигла западных норм; в) после нескольких лет (1988-1991) непрерывного «да» Россия стала говорить Америке «нет» на международной арене.

Окончание «холодной войны» явилось завершением одной мировой трагедии и началом новых испытаний для человечества.

Одним из наиболее впечатляющих аргументов прозападных сил, возобладавших на русской политической арене, было утверждение, что платой Запада за обретенную на «восточном фронте» безопасность будет щедрый поток помощи и инвестиций. В отличие от рубежа 40-50-х годов, США не оказали целенаправленной массированной помощи демократизирующемуся региону. Когда американцы спасали демократию в Западной Европе, они умели быть щедрыми. «План Маршалла» стоил 2 процента американского валового продукта, а помощь России – 0,005 процента. В этом вся разница, ясно, кто и на что готов жертвовать. Спорадическое, а не целенаправленное, предоставление займов никак не могло стать основой по-западному эффективной реструктури-зации российской экономики. Москве не предоставлен стандартный статус наибольшего благоприятствования в торговле.

Столь привлекательно выглядевшая схема недавнего прошлого – соединение американской технологии и капиталов с российскими природными ресурсами и дешевой рабочей силой – оказалась мертворожденной. Хуже того, ежегодный отток 15-20 млрд долл. США из России на Запад питает западную экономику и безусловно обескровливает российскую экономику. «Новые» русские стали не связующим, а разъединяющим началом в отношениях России и Запада, их главные капиталы работают вне отечественных пределов.

Запад не постарался вовлечь Россию в мировое разделение труда. Напротив, он оттеснил российских производителей там, где это оказалось нетрудно, где политический климат изменил экономические процессы не в пользу России. Прежде всего это касается производства экспортного оружия и переориентирования восточноевропейских стран с Востока на Запад. Фактически Россия лишилась единственного рынка, поддерживавшего технологический тонус российской экономики.

Психологически вредную для престижа Запада в России роль сыграли периодически выдвигавшиеся в прозападных международных организациях идеи о помощи, о массированном кредитовании России. В действительности даже скромные фонды, создаваемые для России, на 80 процентов используются для оплаты экспертизы западных специалистов, часто даже не выезжающих в Россию. Для экономических советников характерными оказались две черты: незнание специфики российской экономики и исключительно догматическая вера в целительность социал-дарвинизма – саморегулируемого рынка. В целом западная экономическая мысль оказалась в России в тупике.

Итак, Россия оказалась неудовлетворенной характером своего взаимодействия с Западом по следующим причинам:

– отсутствие программы масштабной помощи (хотя бы отдаленно напоминающей поток в системе ФРГ-ГДР), которая могла бы улучшить инфраструктуру России и облегчить переход от планового хозяйства к саморегулируемому;

– нецеленаправленное предоставление кредитов, оказавшихся в результате неэффективными (как в плане стимуляции производства, так и в плане смягчения социальных издержек);

– недопуск России в основные экономические организации Запада (что, может быть, имело только символическое значение, но в условиях жесткого кризиса российской экономики приобрело характер злонамеренного манкирования);

– жесткая конкуренция вплоть до выталкивания, в тех областях, где российская промыш-ленность демонстрировала конкурентоспособность (прежде всего военный экспорт);

– отсутствие интереса к инвестированию в Россию (1 млрд долл. США инвестиций по сравнению с 45 млрд долл. США инвестиций Запада в КНР);

– примитивный характер макроэкспертизы МВФ и «экспертов-варягов», игнорировавших цивилизационные особенности России и весь пласт сопутствующих социальных проблем;

– отсутствие хотя бы демонстративных – единичных проектов (типа совместного производства «народного автомобиля»), что лишило российский капитализм столь нужного прикрытия против обвинения в сугубой непроизводительности;

– прекращение всех видов помощи, в том числе и гуманитарной;

– использование фондов технической помощи на содержание западных советников;

– частью стимулированного Западом перехода к рынку стал крах российской науки. Понижающийся жизненный уровень начал связываться в массовом сознании с эгоизмом Запада. Все вышесказанное не представляет собой выставления некоего счета Западу. О последствиях непродуманного курса обязаны были заботиться российские «отцы» реформ во главе с Гайдаром. Запад не следует обвинять в предумышленном разорении «одной шестой». Это приносит отношениям России и Запада чрезвычайный вред, последствия которого могут быть самыми прискорбными для «возвращения» России в лоно рынка, на котором она явственно присутствовала до 1914 года.

Только сейчас в России получает распространение трезвая мысль, что западный мир более прагматичен, чем представлялось ранее, что помощь может служить только допингом, что социальные проблемы не менее важны, чем экономические. В России частная собственность должна еще доказать свою способность служить общественному благу и быть источником производительности. До сих пор Запад не показал своей заинтересованности в возникновении экономически сильной России. Запад не виноват в экономических и прочих бедах, случившихся с Россией, но он и не понял глубины поворота, совершенного страной. Опыт должен продиктовать Западу, что страна, способная на величайшее самоотвержение и жертвы, не будет сырьевым придатком Запада. В интересах Запада иметь спокойную, экономически стабильную и умиротво-ренную Россию, восхищающуюся достижениями западной цивилизации и дружественную северо-атлантическому миру.

Остановимся на военном аспекте. Ситуация в области безопасности крайне противоречива и парадоксальна. С одной стороны, впервые за несколько десятилетий у России нет даже гипотетического потенциального противника. Отпала жестокая, губительная для экономики задача 60-80-х годов иметь вооружения и вооруженные силы, примерно равные совокупной мощи практически всех вооруженных соседей. Теперь Россия официально сотрудничает с крупнейшим военным блоком современного мира – НАТО. На повестке дня совместные учения, штабные игры, обмен информацией, сотрудничество в глобальных масштабах. У экономики страны нет нужды надрываться, чтобы держаться совокупного военного уровня богатейших стран Запада. Это положительная сторона сложившейся ситуации.

Но есть другая, менее радужная сторона. Если НАТО, защитив Европу, выполнила свою миссию, то почему она продолжает существовать? Да, США сократили свой военный бюджет, но оставили его на респектабельном уровне 260 млрд долл. США в год. Российские физики и военные ядерщики, а не их коллеги из Лос-Аламоса, ищут работу в мире. Одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять: элитарные пограничные округа утеряны вместе со всей инфра-структурой и техникой. То, что было глубинным тылом, стало внешней границей новой страны – отсюда проблемы обустройства этой границы. Америка, реконструируя НАТО в сторону расширения в восточном направлении, создает систему европейской безопасности без участия России. Это уже третья за ХХ век попытка Запада исключить Россию из системы обще-европейской безопасности. Первая была предпринята с созданием версальской системы и форми-рованием «санитарного кордона» на наших западных границах. Исключение России (как и Германии) привело к мировой войне. Вторая попытка ознаменована «планом Маршалла» и созданием НАТО. Это вызвало сорокалетнюю «холодную войну» с фантастическими расходами ресурсов и психологическим угнетением трех поколений. Третья попытка создать систему европейской безопасности предпринимается сейчас на наших глазах. Расширение НАТО, собственно, лишь наиболее очевидный и грозный признак нового курса Запада. Расширение НАТО объективно изолирует Россию от западной системы, и вся последующая логика ее действий в этом случае (осознают это в Вашингтоне или нет) будет отныне направлена на то, чтобы создать противовес. Частью его могут быть и антизападные державы, и традиционный русский ответ – национальная мобилизация. В августе 1994 года последние русские войска ушли с территории Запада. Возвратилась на российскую территорию Западная группа войск. В то же время впервые со времен Петра Первого складывается ситуация, когда на Западе у нас нет военных союзников. Даже в глухие времена сталинского изоляционизма наша страна сотрудничала (тайно) с Герма-нией до 1933 года, с Италией – до 1936 года, с Францией и Чехословакией в период 1935-1938 гг., снова с Германией вплоть до Второй мировой войны, когда мы во второй раз в этом веке стали полнокровными военными союзниками Запада. Впоследствии Варшавский договор был инструментом влияния СССР на границах Запада. Все это ушло. Территориально страна вернулась к допетровской эпохе, и столь же подозрительны польско-литовские соседи.

Разумеется, есть одно большое отличие. Чрезвычайными национальными усилиями созданы стратегические силы сдерживания, которые сделают неприкасаемой любую границу, указанную Россией в качестве последнего рубежа национальной обороны.

Если прежняя угроза безопасности России заключалась в эскалации противоборства
с Западом в развивающихся странах (лобовое столкновение со второй половины 50-х годов было немыслимо), то нынешние угрозы проистекают из потенциальной нестабильности сопредельных государств, из попыток возрождения на западных границах санитарного кордона, загоняющего Россию в леса и степи самой безлюдной части Евразии.

Самые важные свои проблемы Россия в принципе не может решить военными средствами, однако без них страна рискует попасть в ситуацию, где главные решения будут приниматься не ею. Ныне Россия все еще имеет величайшую в мире армию. Экономика страны с трудом несет бремя ее содержания. Ее сокращение было бы рациональным.

Все больше обеспечение мира перекладывается на международные организации. В большинстве из них Россия не имеет равного партнерства. Кроме того, страна с опытом России в двадцатом веке не может доверить свою безопасность каким-либо международным организациям ООН, НАТО, ЕЭС, ОБСЕ.

В текущей ситуации в этой сфере у России две главные проблемы.

Проблема 1 – может ли Россия выработать единую военную политику. Проблема 2 – может ли она «продать» эту политику Западу. Нет сомнения, что на Западе обеспокоены, прежде всего, отсутствием гражданского контроля над армией в России. История в настоящее время ставит вопрос, сумеет ли Россия достаточно быстро преодолеть свой системный кризис и выработать убедительную для российского населения и одновременно приемлемую для остального мира (Запада в первую очередь) систему геополитических координат. В конечном счете геополити-ческое влияние России будет определяться не количеством танков, а тем, станет ли Россия геополитическим лидером Евразии или, потерпев экономический крах, превратится в евразийский «медвежий угол».

Для нейтрализации подобных угроз наиболее реалистичным кажется подход, сочетающий как интересы Запада (безопасность), так и интересы России (модернизация экономики и общества). Для реализации этого сценария необходимы реализм и компетентность.

Страны Запада и отдельные группы населения в этих странах неоднозначно воспринимают события в России с 1985 года, так ускорившиеся после 1991 года. На Западе обозначились четыре группы (включающие в себя политиков, бизнесменов и идеологов), обозначившие свое особое отношение к эволюции Восточной Европы, к будущему России как сверхдержавы и наиболее переменчивой величины в мировой политике.

У первой группы – скепсис в отношении необратимости перемен. Вторая группа экспертов, политиков и деловых людей сходится на том, что восстановление некоей формы Союза если
и возможно, то уже не опасно. Третья группа политиков, деловых людей и аналитиков в ощутимой мере симпатизирует молодой российской демократии, разделяет часть ее иллюзий и не уверена, что крайнее ослабление России на руку Западу, не знающему, как гасить конфликты на огромном постсоветском пространстве. Четвертая группа наиболее многочисленна и аморфна. Она не знает истинного пути и не претендует на знание его. Она реалистически оценивает размытость ситуации, благо перехода России в прозападный лагерь и опасность ее нового поворота от Запада. По мнению этого большинства, за нынешней фазой трансформации России последует еще немало новых, и придавать финальное значение этапам переходного периода не стоит.

Запад благожелателен к тому, что он, не всегда четко проанализировав, называет реформами в России и к носителям этих реформ. Он в высшей степени удовлетворен ослаблением силовых признаков сверхдержавы, он удовлетворен кризисом российского военно-промышленного комплекса. В то же время он чрезвычайно чуток к тому, что им именуется неоимперскими амбициями.

Цивилизация (лат. Civilis – гражданский) – совокупность материальных и духовных ценностей, выражающая определенный уровень исторического развития данного общества и человека. Понятие «цивилизация» (понимаемое как западная цивилизация) возникает в Западной Европе в восемнадцатом веке как всеобщий абсолют, верхняя ступень развития человечества. Понадобился каскад кризисов, включающих внутризападные войны, очевидная стойкость незападных культур, частично выдержавших натиск Запада, прежде чем лучшие умы североатлантического региона признали иные, незападные цивилизации как совокупность свойств определенного общества, расположенного на определенной территории и в конкретный исторический период.

Возможно, первым скептиком, выразителем сомнений во всеобщей приложимости ценностей одной цивилизации в конкретную ткань другой был шотландский философ А. Фергюсон, поставивший в работе «Очерк истории гражданского общества» (1767 г.) вопрос о сложности (и даже невозможности) перенесения культурного опыта одной конкретной цивилизации на неподготовленную для этого опыта почву. Он обосновал первые шаги в скептическом восприятии линейных представлений о всемирной истории. Ощутимый удар по прямолинейному восприятию прогресса нанес И. Гердер, возглавивший цивилизационную и политологическую мысль Германии. Главный постулат Гердера состоял в невозможности уподобления одного народа другому, неправомочности оценки явления одной культуры в рамках другой.

Развитие подобных взглядов мы наблюдаем у английского позитивиста Г. Спенсера, выделявшего, по меньшей мере, два вида цивилизаций: ориентированную на «внутреннюю среду», на удовлетворение потребностей общества и его членов европейскую цивилизацию, и ориентированные на внешнее окружение милитаризированные цивилизации Востока. Буквально вторя ему, английский историк Г. Бокль призывал различать линейно развивающуюся цивилизацию Запада и циклически развивающиеся цивилизации остального мира.

В русле той же традиции германский историк Г. Рюккерт утверждал, что «историческая действительность не может быть логически правильно расположена в виде одной линии». Данная германская традиция по отношению к Западу нашли своих адептов в лице германских гениев первой величины: Гердер, Лейбниц, Гете, Шопенгауэр, В. Гумбольдт, Ницше, Т. Манн, Хайдеггер.

В России второй половины ХIХ века, при всем господствующем западничестве, начинает оформляться представление о восточноевропейской цивилизации в противовес цивилизации западной. Множественность цивилизаций была блистательно обоснована в ХХ веке французским мыслителем Э. Дюркгеймом. Еще три мыслителя – О. Шпенглер, А. Тойнби, Ф. Бродель придали цивилизации качества конечности характеристики подъема, развития и упадка, черты отдельно-особого вида культуры. Первые «европессимисты», такие как Шпенглер, усмотрели начальные кризисные явления западной цивилизации уже в период, непосредственно наследующий Великую французскую революцию. У Шпенглера цивилизация предстает организмом, в котором носители данной культуры переходят от этапа героических деяний к механическому функционированию, за которым данную цивилизацию, сколь ни высоки ее достижения, ждет остановка внутреннего мотора и неизбежный распад, историческая смерть.

Идея о неизбежной конечности западной цивилизации (как и всякой другой) вышла на авансцену общественного внимания после публикации ярких и талантливых работ английского культурпессимиста А.Тойнби. В ходе своей многолетней идейной эволюции он смягчил данное Шпенглером определение цивилизации как «неделимой целостности, состоящей из взаимосвязан-ных и взаимозависимых частей» (что представляет цивилизацию, по существу, замкнутым организмом) и дал более открытое внешнему миру определение: «Цивилизации – суть целостнос-ти, чьи части соответствуют друг другу и взаимно влияют друг на друга». Страны Запада в совокупности исторических обстоятельств, по идеям, по моральному климату соответствуют друг другу и в то же время оказывают на соседей значительное влияние. Если Запад, как цивилизация влияет на окружающий мир, то и окружающий мир должен влиять на Запад. Речь идет, прежде всего о близлежащий восточноевропейской цивилизации. Встает вопрос, о какой степени влияния на Запад восточноевропейских соседей можно говорить реально? А. Тойнби считал возможным конечное «слияние» цивилизаций, но лишь в отдаленном будущем.

Если внешнему миру, в том числе России, еще долгое время придется иметь дело с энергич-ной западной цивилизацией – сосуществуя или сближаясь – особое внимание привлекает не только всемирно признанный гуманитарный потенциал Запада, но и его менее светлая, но стойкая черта: постоянное обращение к насилию.

Этот компонент западного цивилизационного кода прежде всего связан с теми этапами его развития, когда руководящие отвлеченные идеи (и их внедрение) получили приоритет над прагматизмом. Прагматизм (греч. Pragma – дело) – направление в философии, признающее истиной лишь то, что дает практически полезные результаты.

В истории Запада возобладание насилия на всеобъемлющем, массовом уровне случалось по меньшей мере трижды: а) во время Реформации и Контрреформации, когда противостоящие друг другу стороны навязывали свое видение божественного начала с невиданной жестокостью; б) во время Великой французской революции и последующих наполеоновских войн; в) в третий раз бескомпромиссное «горение за идею» опалило Европу в веке идеологий, в двадцатом веке. Запад, его идеи и практика, его идеологи и апологеты содействовали зарождению в прошлом веке нового вида насилия: уничтожить не город или страну, а расу или класс людей. Произошла своего рода этическая революция: ради торжества некой идеи следовало пройти по трупам не только ее противников, но и сомневающихся.

Большую часть ХХ века – начиная с Октябрьской революции в России – в основе между-народных конфликтов лежало столкновение идеологий. Соперничество происходило между либерально-капиталистической идеологией и атакующими ее «слева» – коммунистической, а «справа» – фашистской идеологиями. К концу века либерально-демократическая идеология Запада вышла победительницей, сокрушив к 1945 году совместно с коммунизмом фашизм в Европе и Азии и, затем, превзойдя к 1991 году коммунистическую систему в Восточной Европе и Советском Союзе. На очень короткий срок в начале 90-х годов воцарилось представление о конце мировых конфликтов. Представление о грядущей бесконфликтности оказалось глубоким заблуждением. Но справедливо было бы заметить, что мы проходим некий водораздел: характер прежних конфликтов и конфликтов будущего меняется по самым значительным своим характеристикам.

Если взять внешний слой ныне происходящего на мировой арене, то следует сделать вывод, что современная конфликтность проистекает из того, что носители прежних противоборствующих идеологий – США и экс-СССР ослабили роль иерархии в мировом раскладе сил. Позволили внутренним конфликтным силам, действуя без оглядки на Москву и Вашингтон, обратиться к силовому разрешению своих противоречий, не боясь при этом нарушить субординацию в своих «идеологических» лагерях. А международные организации, ООН в первую очередь, не создали условий для торжества международного «закона и порядка».

Но «дисциплинарный» фактор, если и проясняет происходящее, не объясняет причин роста конфликтов, обрушившихся на мир в 90-е годы ХХ в. Более релевантными звучат объяснения, основанные на критике национализма, поднявшего голову на всех континентах: противостоящие этносы порождают конфликты.

Но так было сто, пятьдесят и десять лет назад. Идеология не помешала столкнуться СССР и КНР на Уссури, Китаю и Вьетнаму, множеству молодых наций в Азии и Африке, Британии и Аргентине. Не здесь, видимо, лежит корень происходящего конфликтного ожесточения. Его следует, полагаем, искать в иной плоскости. Примерно пятьсот лет назад в мировом развитии выделился лидер, базой мировой экспансии которого была Западная Европа. Попеременно меняя лидера, Испания, Голландия, Франция, Британия, Германия и США завладели мировым промышленным производством и товарообменом, производством общественно значимых идей и индустриальных технологий. Мировая история стала, собственно, историей Запада, историей североатлантической зоны. Мировые державы – Индия, Оттоманская империя, Китай и, наконец, Россия признали превосходство Запада.

Проследим за внутрицивилизационными тенденциями. Эйфория победы в «холодной войне» продолжалась на Западе недолго. Шенгенские соглашения довольно резко ограничили доступ в ЕС. Ограничивался въезд в бастион Запада представителей Африки, Азии, Восточной Европы и Латинской Америки. Официальная мотивировка наиболее прозрачно звучит в британском законодательстве: «Ради избежания ситуации культурного противостояния». Проблема названа открыто: культурная несовместимость.

Мир, еще пять лет тому назад делившийся на первый, второй и третий, принял новую внутреннюю конфигурацию – шесть цивилизационных комплексов, сложившихся за многие столе-тия до социальных идеологий и пережившие их: латиноамериканский, восточноевропейский, мусульманский, индуистский и конфуцианско-буддийский. Как выяснилось довольно быстро, мир не был готов к подобному возрастанию значимости религии, традиций, ментального кода, психо-логических парадигм. Новые конфликты, катаклизмы новой эпохи, споры на межцивилиза-ционной почве имеют ряд особенностей, выделяющихся из ряда богатого на насилие прошлого века.

Главная особенность заключается в наличии огромной базы поддержки как у инициатора конфликта, так и у его жертвы, поскольку с обеих сторон так или иначе задействованной является гигантская цивилизационная зона. Так, в соотношении сил Латиноамериканской Америки и могучего Запада был решен конфликт вокруг Фолклендских островов. Важно отметить эту особенность – противостоят друг другу не просто вооруженные силы двух сторон, но два образа жизни, две системы ценностей, которые с величайшим трудом поддаются кризисному урегулированию. Переход конфликта в тотальный из-за того, что затронуты традиционная и рели-гиозная сути этносов – вот знамение конца прошлого века.

В условиях противостояния с коммунистическим Востоком Запад мог рассчитывать на идейную солидарность (или нейтральность) большинства членов ООН. Но не теперь, не в условиях подъема цивилизационного фундаментализма. Потому-то новым, предположительно более эффективным орудием Запада на международной арене становится Североатлантический блок, чья военная организация отменила географические ограничения на радиус своих «внезападных» действий. Как носитель гуманитарной помощи, как форум межцивилизационного диалога Организация Объединенных Наций видимо сохранит свое значение, но как «гаситель конфликтов» – едва ли.

Итак, вместо ожидаемой либерально-капиталистической гомогенности мир обратился в 90-е годы ХХ века к тем основам, которые Запад не переставая крушил со времен Магеллана. Временный ли это поворот самосохраняющихся цивилизаций, или найдется планетарная гуманистическая идеология, объемлющая этноцивилизационные различия? Этот вопрос будет так или иначе разрешен в ближайшие годы. Но уже сейчас достаточно ясно, что впереди не бесконфликтное получение мирных дивидендов после «холодной войны», а серия жестких конфликтов, затрагивающих органические основы существования. Если относиться к ним с прежними мерками и искать однозначно классическое североатлантическое решение, то можно вместо эры общечеловеческих ценностей вступить в полосу планетарной разобщенности. Война цивилизаций может быть самой страшной из войн. Нечувствительность представителей одной цивилизации к ценностям другой может оказаться фатальной.



Оглавление
Россия и Запад после 1917 года
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
ЕВРАЗИЙСТВО В РОССИИ
«ХОЛОДНАЯ ВОЙНА» РОССИИ И ЗАПАДА
ЗАПАДНАЯ И РОССИЙСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ
СЛОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
НАЧАЛО НОВОЙ ЭПОХИ В МЕЖДУНАРОДНОЙ ЖИЗНИ
РОССИЯ И АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ КОАЛИЦИЯ
Все страницы