ЕВРАЗИЙСТВО В РОССИИ

Национальное самосознание не является исторической константой, оно подвержено измене-ниям. С выходом к берегам Балтийского моря Россия начала представлять себя как часть Запада. Царская свита была обречена так думать с созданием коллегий (вместо боярской думы), с основа-нием синода (вместо патриаршей воли), с определением губерний (вместо наместничеств). Двор стал сугубо прозападным при Анне Иоановне; мыслящая Россия (университеты, школы, издательства) – при императрицах Елизавете и Екатерине II; армия и разночинцы, купечество
и предприниматели – на протяжении девятнадцатого века. Часть крестьянства, так или иначе связанная с городом, рынком, экспортом, усовершенствованиями, тоже вошла в ареал западни-чества. Но гигантская масса страны – ее основная крестьянская масса, ее живущие на окраинах народы – не имели опыта связей с Западом, его влиянием, его привлекательностью. И после катаклизмов второго десятилетия века незападность России попала в новый фокус внимания.

В ходе Первой мировой войны стало трагически ясно, что Россия так отлична от индустриаль-ных европейских наций, что утверждать западную суть России – значит не видеть главных ее социально-психологических характеристик. Говоря словами Н.С. Трубецкого, война «смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации, и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой истинный лик – лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами». Трубецкой Николай Сергеевич (1890 – 1938), князь, русский лингвист, культуролог и этносоциолог, теоретик евразийства. На полном ходу Россия сошла в 1917 году с западной колеи развития. Внезапно рухнувшая прозападная культура России остро поставила вопрос об отношении России к Европе, к Западу, к атлантическому миру. Поразительная легкость, с которой рухнула эта культура, немедленно вызвала к жизни идеи о неорганичности западного влияния в России, об особенности ее пути, не обязательно ведущего к сближению с Западом. Острое ощущение нового, новый взгляд на судьбы страны, утверждение культурно-традиционных ценностей как главенст-вующих над обстоятельствами политическими, сомнения в западных рецептах для России – все это было свойственно наступившей после Октября эпохе.

Трагедия поражения в войне, кровавого гражданского конфликта вызвала к жизни новую интерпретацию исторической судьбы России – евразийство. Евразийство – идеологическое геополитическое и социально-философское учение, морфологический комплекс идей и Интел-лектуальное движение, конституировавшееся в 1921 г. в среде российской эмиграции.

Евразийцы стремились обратиться к реальной России, признавая факт случившегося разлома с его перераспределением социальных групп, отказываясь от иллюзий и фантазий, стараясь найти, что есть реальная почва в новой России.

Разумеется, евразийцы не выступили на голом месте, им предшествовала мощная традиция критичных в отношении Запада идеологов: славянофилы, Гоголь и Достоевский, В. Соловьев, религиозные философы. Предтечами евразийства были Н. Данилевский и С. Юшков. В пик спора России с Англией из-за Афганистана публицист Юшков издал работу «Англо-русский конфликт» (1885 г.), в которой противопоставил эксплуататору Азии англичанину освоителя азиатских пространств – русского крестьянина. Последнего он назвал надеждой Азии: только русский крестьянин способен пробудить гигантский континент к новой жизни. Крестьянская культура России будучи ближе азиатским массам, чем высокомерная буржуазная культура Запада, может послужить катализатором объединения сил, страждущих от необоримого пока натиска западного капитализма.

Традицию продолжил О. Ухтомский, выступивший со своей книгой «События в Китае и отношения Запада и России к Востоку» (1900): «Россия будет судьей в вечном споре между Европой и Азией и разрешит его в пользу последней, ибо невозможно другое решение для судьи, который чувствует себя братом обиженного».

В искусстве выразителем подобных настроений был Н. Рерих, певец буддистских монастырей и любви к индуизму.

Яростное утверждение особенности России, ее безусловного отличия от соседнего Запада осуществила группа выдающихся мыслителей – лингвист Н.С. Трубецкой, географ П.Н. Савицкий, историк Г.В. Вернадский, философы – Л.П. Карсавин и В.Н. Ильин. Они увидели новый поворот российского пути: мировая война и революция наглядно оттенили незападные особенности России.

Главный аспект учения евразийства: государство по отношению к культуре вторично и является всего лишь формой его исторического бытия. Оно не должно стеснять свободного саморазвития личности. Евразийцы самым важным считали факт своеобразия культуры. Идеологи евразийства выступили за такую политическую структуру России, которая была бы органическим следствием национальной культуры.

Евразийцы крайне скептически воспринимали внешнюю культурную всеядность Запада. Западный космополитизм, провозглашающий всемирнообъемлющий характер своей цивилизации, в реальности является идеологом строго ограниченной группы народов, впитавших в себя римскую культуру и на протяжении двух тысяч лет создававших свой собственный мир, к которо-му восточные соседи этого мира имеют весьма отдаленное отношение.

Евразийцы предложили поразмыслить над самой возможностью входить в единую цивилиза-цию, имея различные культурные предпосылки. Весь пафос евразийства направлен против гипноза романо-германского эгоцентризма и против идеала полного приобщения к европейской цивилизации – невозможного, с их точки зрения, без потери национальной идентичности. Так, Петр Великий хотел заимствовать у немцев лишь их военную и мореплавательную технику, но слишком увлекся и перенял многое, не имеющее прямого отношения к первоначальной цели. Но он продолжал, по мнению евразийцев, надеяться, что Россия, взяв все необходимое у Европы, неизбежно на определенном этапе «повернется к ней спиной» и продолжит развивать свою культуру свободно, без постоянного «равнения на Запад». Однако весь XIX и начало ХХ века прошли под знаком государственного стремления к полной европеизации всех сторон русской жизни, что поставило под угрозу самобытность и цельность России.

Особенно двойственной оказалась природа интеллигенции России, не обнаружившей умения и ресурсов бороться с последствиями европеизации, слишком доверчиво шедшей за романо-германскими идеологами. Евразийцы, возможно, первыми открыто – на европейском форуме – поставили вопрос: как же бороться с неизбежностью всеобщей европеизации? Но, признают евразийцы, такая борьба практически бесперспективна. Надеяться можно только на то, что, заимствуя отдельные элементы романо-германской культуры, гордые народы Земли лишь обогатят свою культуру и на основе собственной модернизации сумеют избежать судьбы сырьевых придатков Запада.

Среди многочисленных жертв безудержной экспансии Запада Россия находится, с точки зрения евразийцев, в совершенно особом, уникальном положении. Она имеет на пути к колос-сальной Азии, где живет половина человечества. Она содержит в своем менталитете черты, делающие ее более близкой Азии, идеальным посредником между средоточием могущественного меньшинства и местообитанием отставшего в своем развитии большинства. России предназначено быть мостом между Западом и Востоком, ее судьба – быть умелым посредником, осью мирового баланса. Евразийцы (в этом суть их теории) полагали, что миссией России является восстановление равновесия между Азией и Европой, нарушенного возвышением Запада. Евразийцы увидели Россию в функции центра Старого света и в хозяйственно-географическом смысле. Этот центр охватывает всю совокупность исторического степного мира, всю центральную область старого материка. Экономика же России – Евразии составит в будущем, в перспективе особый внутриконтинентальный мир. Евразийцы очень надеялись, что этот мир будет автоном-ным, независимым от Запада.

Евразийцы твердо стояли на том, что в таком большом и многонациональном культурном целом, как Евразия, государство может быть только жестко структурированным, сильным. С их точки зрения, только единая и сильная власть способна провести русскую культуру через переходный период, локализовать и направить в русло прогресса пафос революции. А чтобы оставаться сильной, эта власть должна быть единой. Для России не подходит идея разделения властей – законодательная и исполнительная власть должны быть совмещены. Но главное для становления стабильной Евразии – единая культурно-государственная идеология как главная предпосылка единства и мощи государства. С точки зрения евразийцев, возражения против единой идеологии являются по существу возражениями против сильного государства.

Итак, наиболее существенный в историческом плане постулат евразийства: Россия представ-ляет собой особый мир. Судьбы этого мира в основном и важнейшем протекают отдельно от судьбы стран Европы и Азии. Россия совместила в себе черты этих двух регионов в уникальном этнопсихологическом плане.

Наиболее важным для России в доктрине евразийцев было отношение к национальному вопросу. Евразийским национализмом, по их мнению, должно было быть «расширение» национа-лизма каждого из народов Евразии, некое слияние всех этих частных национализмов воедино. Европейские народы должны отчетливо видеть, что в европейском братстве народы связаны друг с другом по существу своих исторических судеб. Отторжение одного народа из этого единства может быть произведено только путем искусственного насилия над природой и историей, что неизбежно должно привести к страданиям и искажениям.

Евразийцы (особенно П.Н. Савицкий) указали на влияние Юга, Востока и Запада на русскую культуру. Между восьмым и тринадцатым веками в этом воздействии господствовал Юг (Византия). Но сильнейшее воздействие с X по XV вв. оказала степная цивилизация Востока.
И только после этого Русь подверглась западному влиянию. В результате создано было нечто неподражаемо оригинальное, сочетающее в себе многие культурные воздействия.

Предтечами евразийских государственных формирований были держава Чингисхана и его преемников в XII–XVII веках и императорская Россия, которая, несмотря на все стремление ее правителей подражать Западу, представляла собой образование, не являвшееся продолжением Запада. Тем критикам, которые вспоминали о «замораживающем» влиянии монгольского владычества на Руси, евразийцы напоминали, что именно в эту эпоху связи между Западом и Востоком оказались облегченными и существенно расширились – западные купцы и францис-канские монахи проходили беспрепятственно из Европы в Китай. Русские князья XIII–XIV вв. без затруднений (хотя и без удовольствия) путешествовали с поклоном Орде в страны, куда в XIX веке с величайшим трудом проникали Пржевальский, Грум-Гржимайло и Потанин. При этом чрезвычайно остро реагировали евразийцы на отождествление себя с революционерами, боровшимися с политической системой императорской России. В пику народничеству, евразийцы подходили к национальной русской культуре без желания заменить ее западными формами жизни. По мнению евразийцев, народники обходили молчанием народную идеализацию царской власти, набожность, обрядовое исповедничество, сообщавшие народной жизни устойчивость.

Даже большевизм евразийцы воспринимали прежде всего как плод двухсотлетнего романо-германского ига. С их точки зрения, большевизм показал, чему Россия за это время научилась
у Европы. Коренное положение евразийцев в данном случае заключается в следующем: коммунистическая фаза российского развития явилась своего рода завершением двухсотлетней «вестернизации». Вестернизация – заимствование англо-американского или западноевропейского образа жизни в области экономики, политики, образования и культуры. По мнению евразийцев, российский атеизм идет прямо от европейского просвещения, политическая система – от марксизма, построение общества – от французских синдикалистов. В определенном смысле Россия реализовала идеи западного исторического материализма и атеизма.

Трансформация России в Евразию была сопряжена с немалыми трудностями. Евразийцы убедительно указали на ту силу, которая будет решительно противиться переходу России в «евразийскую» фазу своей истории. Этой силой является интеллигенция, в своей массе продолжающая преклоняться перед европейской цивилизацией, смотреть на себя как на европейскую нацию, тянуться за Западом и мечтать о том, чтобы Россия во всех отношениях стала подобной западным странам. Именно интеллигенция продолжает оставаться главным связующим звеном между Россией и Западом, у которого она продолжает предлагать своей стране учиться. Русская интеллигенция не позволяет осуществиться перелому в сторону духовного отмежевания от Запада, в пользу отвержения как чуждой – западной культуры. Лишь национальный кризис, способный породить радикальный переворот в русском общественном сознании мог бы привести к выработке, в качестве главенствующего, нового миросозерцания, направленного на создание и укрепление самобытной национальной культуры.

Борясь с западничеством, евразийцы первыми среди эмигрантов стали менять свое отношение к большевизму и в конечном счете не без симпатии взирать на колоссальный эксперимент СССР. В отличие от большинства эмигрантов, евразийцы увидели в новой России (после 1917 года) прежде всего новую этническую общность. Этот выбор верен. Чем может стать грядущая постсоветская Россия, если она снова обратится к Западу? Ни чем иным, как «Европой второго сорта», такой как Болгария и Сербия. Более того, даже вступив в «Европу второго сорта», Россия быстро ощутит кратковременные и ограниченные возможности развития на этом пути. И лишь вступление на евразийскую стезю, построение государства нового типа (национального) обещало, по их мнению, шанс на сохранение самобытности России в мире, где господствуют германо-латиняне.

Евразийцы разделяли вместе с большевизмом негативную позицию в отношении прозападной дореволюционной культуры, разделяли первоначальные требования перестройки этой культуры в направлении реализации историко-психологического стереотипа, сложившегося в огромном мире между Балтикой и Тихим океаном. Им импонировал большевистский призыв к освобождению народов Азии и Африки, порабощенных колониальными державами. Но евразийцы решительно расходились с коммунистами-ленинцами в видении соответствующей национальному архетипу оптимальной будущей культуры: пролетарской для большевиков и национальной для евразийцев. С точки зрения евразийцев, понятие «пролетарская культура» бессмысленно, ибо само понятие пролетариата как чисто экономической категории лишено всяких других признаков конкретной культуры. Социальную деятельность большевиков евразийцы считали сугубо разрушительной,
а свою задачу видели в исключительно созидательном ракурсе в формировании широкой евразийской нации на основе уже имеющихся вековых культурных традиций.

Евразийство отразило разочарование части русской интеллигенции опытом двухсотлетнего следования за Западом. Оно указало на необходимость учитывать национальные традиции, черты национального характера при решении социальных и экономических вопросов, призывало осуществлять развитие нации, реализуя стратегию сохранения ее самобытности и невмешатель-ства в основы ее этико-психологического уклада. Но евразийство так и не стало главенствующей идеологией основной массы русской интеллигенции. На то есть несколько причин.

1. Главная – всемерная эксплуатация того постулата, что Запад вступил в фазу упадка и перестал быть «локомотивом» мирового прогресса.

2. Если Запад, как полагают евразийцы, клонится к упадку, то тогда совсем уж непонятно, почему следует бояться контактов с ним, обращая весь спектр внимания в противоположную сторону – к центрально-евразийской степи? Не предпочтительнее ли постараться стать его преемником и наследником в роли лидера мировой эволюции?

3. В своем противопоставлении России и Запада евразийцы ради убедительности своей схемы допустили чрезвычайное смешение факторов и обстоятельств. Само название «Евразия» порождает множество толкований, размещающихся между двумя крайними: Евразия – это ни Европа, ни Азия, а нечто третье, особенное; Евразия – это синтез указанных двух миров – Европы и Азии. Нетрудно провести географические границы Евразии, но гораздо сложнее определить баланс европейских и азиатских элементов в ее сложной мозаике.

4. Если Азия ближе России, и ее народам следует обратиться на Восток, то в чем должно состоять это новое азиатское увлечение? Евразийцы отговариваются общими фразами. Конкрет-ное в данном случае важнее абстрактных рассуждений. А для азиатских народов этих рассуждений так же недостаточно, как и для отвернувшейся от Европы России.

5. Выделяя (в качестве воинственно доминирующего в мировом сообществе) романо-германский мир, евразийцы не определили его главных общих черт и, одновременно, его внутренних противоречий. Получилась довольно плоская схема, в которой родовое единство Запада прописано неубедительно. Одновременно неясно, что именно из западного облика не соответствует российским историко-психологическим канонам. Игнорирование интеграционного общечеловеческого начала искажает характер основных процессов на международной арене.

6. Евразийцы подают себя продолжателями славянофильской традиции русской мысли. Но славянофилы, если и критиковали Запад, то призывали Россию к единению со славянским, а не азиатским миром. И славянофилы верили, в отличие от евразийцев, в единую всемирно-историческую логику. Они придавали своим идеалам значение общечеловеческих норм, тогда как для евразийцев существует несколько параллельных культурных потоков, практически не связанных друг с другом. Евразийство оказалось жестко враждебным в отношении попыток утверждения универсализма, тех самых «общечеловеческих ценностей», определенное число которых все же распространилось в ХХ веке среди народов Земли.

7. Представляется, что евразийцы излишне комплиментарны в отношении монгольского господства над Русью. Простое обращение к фактам разрушает розовую картину симбиоза Орды и племенной Руси. По Руси был нанесен страшный удар, но переживала она его, полагаясь на зреющие внутренние силы, а не на братание с Ордой. Едва ли эта картина напоминает «взаимопроникновение» двух рас и создание нового народа.

8. Еще одна сугубо историческая ошибка евразийства – идеализированное изображение допетровской России.

В условиях отрешенности от основных источников формирования актуальных народных ценностей евразийское движение оказалось исторически замкнутым феноменом. Оно решительно поднялось и проявило себя в 20-е годы, имело продолжение вплоть до Второй мировой войны, но во второй половине века впало в своеобразную спячку, нарушенную феноменальными событиями 80-90-х годов, когда интерес к евразийству в отсеченной от европейских границ и портов России по понятным причинам возродился.

Перед правителями Российской империи – любыми правителями – стояли невероятные по масштабам проблемы. Нигде более политические амбиции, основанные на потенциале огромной страны и претензии на превосходство, рожденные столетиями унижений, не сталкивались столь грубо с горькими реальностями политической слабости. Царская империя была колоссом на глиняных ногах, влекомая посредством своей интеллигенции к внутренней вере в триумфальное преодоление всех трудностей. Такая вера поддерживалась огромной надеждой на возможность имитации западной модели, равно как и намеками на слабость Запада. Как практически во всех странах, решающих задачу насильственной модернизации, лидер российской модернизации вышел из самых низов общества.

В отличие от Ленина, человека с западным образованием, прожившего половину жизни на Западе, Сталин жил на Западе в целом примерно четыре месяца в 1906-1907 гг. Сведения о внешнем мире у него, самоучки, были в основном умозрительными. Строго говоря, это был типичный автохтон, умственно и эмоционально сформировавшийся внутри России, в условиях жестокого подполья. Автохтон (греч. Autochthon – туземец) в демократии – коренной житель данной местности. Сталин прибег к величайшему насилию. При этом он стал опираться на русское национальное чувство. Его слова о том, что слабых «всегда бьют», прозвучали в Советской России и во всем мире как самый громкий призыв к объединению всех жертв вестернизации. Но Сталин, осуществляя национальную рекультуризацию и модернизацию, проводил осторожную внешнюю политику, полагая, что время, дарованное ему разделенным враждой Западом, ограничено, и им нужно воспользоваться максимально. Переезд правительства Ленина в марте 1918 года из Петрограда в Москву был не только символом, он означал физическое удаление жизненных русских центров от границы с Западом. Сильнее всего сказалось на отношениях России с Западом то обстоятельство, что гражданская война истребила воспитываемый веками контактов с Западом прозападный слой России. Из примерно пяти миллионов европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после голода, гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти.

В социал-демократии (как и в целом в русской интеллигенции) шла негласная борьба между почвенниками и западниками. Почвенники – представители течения русской общественной мысли 1860-х гг., родственного славянофилам; проповедовали сближение образованного общества с народом («почвой») на религиозно-этической основе. Западники – представители направления русской общественной мысли 40-50 гг. XIX в., сторонники развития России по западно-европейскому образцу. Вся плеяда социал-демократов-интернационалистов после отката идей мировой революции начинает эволюционировать в сторону более национальных проектов (НЭП и т.п.). Поставив задачу построения социализма в одной стране, Сталин выиграл бой. Фактически он поставил ту же задачу, что и Петр, – догнать Запад. Но в отличие от императора Петра он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов.

Все вехи правления Сталина – это поворот к Москве, к национальной изоляции, поворот в обратную от Петербурга как символа устремленности к Западу сторону. В 1925-1929 гг. Сталин утверждает идею победы социализма в одной стране и избавляется от троцкистов и прочих сторонников приоритета всемирного социального движения.

Сталин и его окружение могли воображать о себе все, что угодно, но для истории они были не более чем культурные колонизаторы, создающие «нового человека», способного соревноваться с западным человеком в энергии, предприимчивости, прогнозируемости своих действий, плановом характере построения своей жизни, методичности освоения природы, целенаправленности всех своих жизненных усилий. Целью всех мук и страданий, жесточайшей коллективизации и просто героической индустриализации должно было быть осуществление мечты: создание на востоке Европы народа, не менее энергичного и целеустремленного, чем его западные соседи. Народы России вольно и невольно заплатили за эти усилия колоссальную цену.

Уровень достигнутого на пути приближения к уровню Запада в 20-30-е гг. ХХ в. вызывает споры сейчас, вызывал полемику и в свое время. Скептически был настроен П. Капица: «Мы, может быть, и сильнейшие в политике, но в науке и технологии мы – подлинная колония Запада». Жертвы ГУЛАГа гарантируют от исторического прощения Сталина. Россия пошла по тяжелой дороге. Поражением на этой дороге была не только очевидная жестокость, но и не сравнимая с Западом потеря ресурсов, неорганизованность, волевая дряблость, безразличие, неспособность к само-организации, пренебрежение к талантам, лакейство, невысокая цена человеческой жизни.

Позитивная сторона – внедрение новой техники, создание целых отраслей современной индустрии, обретенный навык организованной части общества работать спонтанно; мобилизация героического начала; массовое освоение технического опыта; чувство единого народа. Это было позитивное, удивительным образом почерпнутое из состояния социальной катастрофы.

Репрессии 30-х гг. ХХ в. безусловно ослабили советскую науку. При острой нехватке специалистов, просто организованных людей, тысячи специалистов испытали муку тирании. Был погублен харьковский политехнический институт. Не менее ста физиков были арестованы в Ленинграде в 1937-1938 гг. Насилие и лояльность порождали исполнителей, имитаторов, подчиненных, но не западных людей, не личностей воли, воображения, исторического чутья. Насилие может дать (и давало) немедленный результат в виде домны, турбины или ракеты, но оно лишало основы – творческой раскрепощенности. Парадоксальным образом получалось так, что чем убедительнее была видимость (аэропорты, скорости, военная техника, сталь и бетон), тем обманчивее, ненадежнее суть (ответственность, воображение, страсть к новизне).

Жалким выглядит результат государственного строительства на основе имитации в высших сферах проявления духа, в литературе и искусстве. Поколение А. Ахматовой и Б. Пастернака, А. Толстого и В. Гроссмана формировалось не в эпоху целенаправленной лояльности. А потому и не имело наследников.

Двумя важнейшими процессами в утверждении национального начала и выработки собственного пути России в ХХ веке были коллективизация крестьянства и индустриализация.
В марте 1930 года Сталин выступил со знаменитыми словами, ставшими едва ли не манифестом для целого поколения: «Нас били монгольские ханы и германские рыцари, польская шляхта
и французы Наполеона, немцы и все, кто был сильнее нас. Били нас потому, что мы были слабы. Мы отстаем от развитых стран на 50-100 лет. История дала нам лишь десять лет. Либо мы ликвидируем отставание, либо будем снова биты». Не считаясь ни с какими жертвами, Сталин использовал историческую склонность российского крестьянства к общинному землепользованию для создания индустриального сельскохозяйственного производства. Сталин никогда бы не добился этих целей (и даже не поставил бы их), если бы не глубинное народное убеждение в том, что дальнейшая потеря времени грозит Советскому Союзу потерей исторического места в мировом развитии. Архитектура, музыка и литература этого периода изоляционизма никогда бы не были реализованы, если бы в советском обществе – как в ее просвещенной так и глубинной части, не было бы соответствующих традиций, фундаментального психологического и культурного основания.

В 1936-1939 гг. Сталин с небывалой жестокостью наносит удар по прежней большевистской гвардии с ее предпочтением общемировых социальных идеалов перед идеей национального возвышения России. Последняя террористическая кампания Сталина направлена в 1948-1953 гг. против «безродных космополитов», не желающих жертвовать собою в экзальтации новой – советской государственности, некоего нового, евразийского сплава народов, решительно отстоящего от атлантического западного мира.

Сталин после 1945 года жестко проводит водораздел между восточноевропейским и атлан-тическим миром. Режим, с молчаливого согласия запуганных и добровольно присоединившихся жителей страны, осуществил попытку модернизации не в союзе с западным миром, а самос-тоятельно или даже противостоя этому миру.

Результаты Первой мировой войны внешне были сугубо в пользу Запада. Не так уж много понадобилось времени, чтобы еще при жизни Ленина две страны – Германия и Россия – ощутили определенную общность судеб. Желая прорвать внешнюю блокаду, советское правительство уже в 1921 году тайно обсуждало с германскими представителями возможности военного сотрудни-чества. Союз Германии с СССР создавал такое антизападное сочетание сил, которого мир не видел со времен Чингиз-хана. Помимо геополитических соображений, сработало незападное видение мировых проблем. И левая, и правая идеологии выступили в 1917-1945 гг. против базовых западных ценностей – рационализма, прагматизма, индивидуализма, капитализма, освобожденной энергии самодовлеющего индивида, либерализма за кровнородственный романтизм и социальные утопии. Впервые возможность краха Запада обозначилась после подписания германо-советской договоренности в Рапалло (1922 г.), давшей основания для экономического сближения двух анти-западных стран и их скрытого военного сотрудничества. Фактически обозначилась угроза Западу, самая страшная со времен гуннов и монголов.

После 1918 года на определенное время в германской внешней политике возобладало «бисмарковское» направление, требовавшее дружественных отношений Германии и России. Но расчет России на Германию в противостоянии с Западом не удался. Пришедший к власти в 1933 году Гитлер был против этого сотрудничества. Он считал, что «бисмарковская» Россия ушла в прошлое, в Москве царствует большевизм и еврейский заговор – два смертельных врага Германии.

Потенциальные жертвы Германии – СССР, Франция и Чехословакия – подписали в 1935 году договор о взаимопомощи. Лига Наций словесно осудила действия немцев. Собравшись в Стрезе, Британия, Франция и Италия высказались против политики Германии, но никаких действий не последовало.

О России Гитлер писал в «Майн кампф»: «Эта колоссальная империя на Востоке созрела для распада, и конец еврейского доминирования в России будет также концом России как государства». На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы».

Запад, несмотря на усилившуюся германскую угрозу, продолжал оставаться жестким. Чемберлен 26 марта 1939 года в частном письме признается «в самом глубоком недоверии
к России. Я не верю, что она способна к эффективному выступлению, даже если бы она хотела этого. Я не верю и ее мотивам». Речь шла о выживании Британской империи, и наиболее талантливый защитник Запада Черчилль открыто говорил о пяти миллионах солдат Красной Армии как оплоте против вермахта: «Нам трудно даже измерить поддержку, которая может поступить из Советской России... Наша задача: максимум возможного сотрудничества. Величайшей глупостью, которую мы могли бы совершить, был бы подрыв нашего естественного сотрудничества с Советской Россией». Выход для Британии – забыть идеологические распри и сформировать союз с Францией и Россией, союз Запада с Россией. Но идеи Черчилля разделяли далеко – не все как на Западе, так и в Москве. И все же шанс был. Черчилль У.Л.С. (1874-1965) – государственный деятель Великобритании, лидер Консервативной партии.

Сталин, как и Черчилль, видел опасность рейха и желал своей стране избежать этой опасности. Без сомнения, он предпочел бы избежать привязанности к союзникам вовсе. Если на него с подозрением смотрели в европейских столицах, то и он наблюдал за западными лидерами с немалой долей паранойи. Паранойя – стойкое психическое расстройство, проявляющееся систематизированным бредом при сохранении умственных способностей. На Западе Черчилль писал: «Советское правительство под воздействием Мюнхена убедилось в том, что ни Британия, ни Франция не станут воевать до тех пор, пока немцы на них не нападут. Россия обязана позаботиться о себе. В Кремле потеряли веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами». Роковой ошибкой советского правительства было то, что оно не видело принципиального различия между фашистскими режимами Германии и Италии (с последней у СССР были особенно тесные отношения) и буржуазными демократиями Британии и Франции.
В Москве думали о последних прежде всего как о недавних лидерах интервенции. Политические переговоры с представителями Запада в Москве шли неспешно и никак не отражали экстренности причины, их породившей. Как пишет У. Манчестер, «Британия и Франция не могли гарантировать Сталину мира – а Гитлер мог. Нацистско-советский пакт о ненападении означал бы мир для России, которая предпочитала остаться нейтральной, и означал бы, без потери единого солдата Красной Армии, возвращение территорий, отданных Румынии, Польше, возвращение балтийских государств, потерянных двадцать лет назад под давлением западных держав». Если бы Сталин выбрал этот курс, и западные союзники были разбиты, он мог бы оказаться перед Германией
в одиночестве. Соблазн избежать попадания в водоворот, выиграть время для вооружения был огромным. Сталин, выбирая между Германией и Западом, выбрал первую. Гитлер так охарактеризовал Муссолини 18 марта 1940 года значение советско-германского договора: «Еще в «Майн Кампф» я заявил, что Германия может либо идти с Англией против России, либо с Россией против Англии. Я всегда намеревался сотрудничать с Англией при условии, что она не будет ограничивать Германию в обретении жизненного пространства, особенно на Востоке».

Сталин ожидал «вязкой» войны на Западе. Судя по всему, он предполагал увидеть повтор окопной войны 1914-1918 годов с ее изматывающими обе стороны последствиями. В феврале
1940 года между СССР и Германией были подписаны соглашения стоимостью 640 миллионов рейхсмарок. Речь шла о крейсере «Лютцов», тяжелых морских орудиях, тридцати новейших германских военных самолетах («Мессершмиттах-109 и 110», штурмовиках «Юнкерс-88»).
СССР получал оборудование для электротехнической и нефтяной промышленности, локомотивы, турбины, генераторы, дизельные моторы, корабли, машинное оборудование; закупал образцы германских орудий, танков, взрывчатых веществ. Немецкая сторона в течение первого года экономических обменов получила миллион тонн зерна, 100 тысяч тонн хлопка, 500 тысяч тонн фосфатов, многие другие сырьевые материалы. Советник по экономике Шнурре утверждал, что «это соглашение означает для нас открытие Востока».

За несколько дней до начала германского блицкрига на западном фронте «Нью-Йорк таймс» опубликовала обширную статью о возможностях использования атомной энергии. В ответ на нее академик В.А. Вернадский определил, что в соревновании с Западом ядерная энергия в ХХ веке будет иметь такое же значение, как пар в ХVIII столетии и электричество в XIX и требовал предпринять шаги, «которые позволят Советскому Союзу не отстать от зарубежных держав в этом вопросе. 15 октября 1940 года Академия наук выделила дополнительные фонды Институту Радия и Биохимической лаборатории. Начиная с этого времени, академики Вернадский, Вавилов, Лазарев, Лейпунский и такие исследователи, как Курчатов и Харитон внимательно следили за продвижением вперед Ферми в Нью-Йорке и Жолио-Кюри в Париже. Теперь западные статьи о ядерном распаде приобрели важнейшее значение для России. Западные же специалисты больше интересовались происходящим в мире физиков Германии, о советской физической науке они знали довольно мало.

А Гитлер уже рассуждал, что если Россия будет сокрушена, то Германия будет хозяйкой Европы и Балкан. Гитлер уже знал, что делать с покоренной страной: «славянский гад должен содержаться под присмотром расы господ». Непосредственно в рейх войдут Украина, Белоруссия и три балтийские республики. К Финляндии отойдет территория до Белого моря. Чтобы обеспечить решение этой задачи, следовало лишить завоеванные территории системы экономических связей, ликвидировать коммунистическую интеллигенцию и евреев, а всю массу населения подчинить прямому командованию верховных комиссаров рейха. Самому жестокому обращению следовало подвергнуть собственно русских – великороссов. Гитлер полностью соглашался с такой оценкой: «Русские – ниже нас».

Разумеется, значение потери каждого четвертого офицера в «чистках» 30-х гг. было хорошо известно германским военным. Обобщающая оценка Красной Армии была такова: неповоротли-вость, схематизм, стремление избежать принятия решений и ответственности, неуклюжесть офицеров всех рангов, их привязанность к формулам, недостаточная тренированность, очевидная неэффективность организации во всех аспектах. Отмечались отсутствие компетентного, высоко-профессионального военного руководства, способного заменить генералов, погибших в «чистках», отсталость системы подготовки войск, недостаточные военные запасы для их оснащения.

Наихудшее впечатление Красная Армия произвела в ходе финской войны. Тогда Гитлер позволил себе сказать: «Русская Армия – это шутка... Если нанести удар, то Советский Союз лопнет, как мыльный пузырь».

Важнейший просчет германских военачальников состоял в том, что они не представляли себе промышленных и военных возможностей Центральной России, Урала, Сибири и Средней Азии. При общей высокой картографической культуре немцы на удивление мало знали о мощных демографических процессах, имевших место в России в 20-30-е годы. Для германского руководства – от Гитлера и ниже – неожиданностью было встретить огромные индустриальные центры там, где на немецких картах значились провинциальные захолустья. Скажем, небольшой кружок на германских картах оказался мощным индустриальным Херсоном. В местности, обозначенной как глухая степь, немцы встретили многочисленные поселки и деревни. Два обстоятельства – недостаточная работа разведки и ставшая второй натурой самоуверенность – подготовили для вермахта неприятные сюрпризы.

При хладнокровном анализе Гитлер и его окружение должны были понять, что страну таких масштабов, такого населения, такой жесткой политической системы, неистребимого патриотизма и мученического стоицизма Германия, при всей ее колоссальной мощи, завоевать не могла. Даже если бы германские танки вошли в Москву и Ленинград, даже если бы они пересекли Волгу у Сталинграда.

Неизбежно возникает вопрос, звучали ли в одной из наиболее цивилизованных европейских стран голоса протеста против хладнокровного геноцида соседнего народа? Если среди военных, пусть и самым двусмысленным, нелепым образом, был хотя бы в некоторой степени ощутим ропот неодобрения по поводу «приказа о комиссарах», то гражданские чиновники (Моцарт по воскресеньям, Гете на ночь) не выразили ни малейшего протеста. В течение многих месяцев сотни (если не тысячи) германских служащих спокойно калькулировали планомерное убийство народа, не причинившего им зла. Национальное чувство заменило им совесть – это исторический урок для наших дней.

Сталинизм с его бескомпромиссной жестокостью в наказаниях за малейший проступок наносил удар по лучшему качеству русского солдата – умению полагаться на себя, действовать автономно, если ты отрезан, и в то же время сохранять веру в коллективную борьбу. Лозунг: «Бить врага на его территории» был оторван от реальности и лучше всего характеризовал слепое пренебрежение суровыми фактами жизни.

Бедой и горем страны стала ее изоляция, оторванность от западного мира и его опыта. Страх Сталина оказаться «поклонником Запада» обернулся фактически преступлением перед своей страной ввиду того, что армия не сумела извлечь уроки из польской и западной кампаний германской армии.

Талант наших инженеров сказался в создании танков и самолетов, превосходящих немецкие. Воины показали готовность отдать жизнь за победу. Но чтобы соединить передовую технику и самоотверженность солдата, нужен был третий элемент – координация войск и техники. Страх не позволил прямо указать на самое слабое место наших войск – отсутствие надежной связи и координации (а это подразумевает наличие радио- и телефонной связи, постоянной авиационной разведки, действенной службы тыла).

Грозный час нашей страны пришелся на рассвет самого долгого дня 1941 года, самого трагического дня нашей истории. Далекий от благоденствия народ был погружен в проблемы социального переустройства, неслыханной по темпам индустриализации, перехода крестьянства в новое состояние, рецидивов гражданской войны. По отношению к утвердившейся диктатуре Сталина царила спартанская лояльность. Наша армия, отличающаяся исконной готовностью к самопожертвованию, традиционным стоицизмом, безусловной преданностью Родине, была, увы, в огромной степени ослаблена перерывом в традиции военного воспитания профессиональных военных, пять столетий делавших ее непобедимой. Она была подорвана истреблением той новой командирской поросли, которую дала гражданская война, воцарившимся террором, убивавшим инициативу, предприимчивость, свободу анализа, рассудительность и ответственность. Противостоящая ей германская армия была вооружена всеми средствами технически совершенной цивилизации, приемами многовекового военного опыта, обновленного в 1939-1941 гг., и укомплектована людьми с западным менталитетом преимущественно индустриальными рабочими – методичными, инициативными, дисциплинированными, воспитанными в духе безусловного расового превосходства. Эти обстоятельства предопределили несоразмерность жертв двух стран, пулемет опять нейтрализовал личную доблесть. В конечном счете – и это прискорбный факт – на одного погибшего немца приходится четырнадцать наших воинов. Два обстоятельства спасли нашу страну. Первое – военная промышленность дала меч. Второе, главное, – в час выбора между жизнью и смертью Родины наш солдат не раздумывая, пожертвовал жизнью. Даже будучи окруженными, русские дрались за свои позиции и сражались.

Германия не сумела верно оценить противника. Его вооружение было гораздо лучше, чем полагали немецкие военные специалисты. И численность советских войск едва ли не вдвое превосходила ожидаемую. Генерал Гальдер занес в свой дневник 11 августа: «Мы недооценили силу русского колосса не только в экономической и транспортной области, но, прежде всего,
в военной. Вначале мы рассчитывали встретить 200 дивизий противника, но теперь мы идентифицировали уже 360 дивизий». Командующий группировкой армий «Юг» фельдмаршал Руншдтедт уже после войны сказал: «Я понял вскоре после нападения, что все, что было написано о России, является глупостью».

Судьба Запада зависела от того солдата, который решил на этот раз не отступать на восток. Он обрекал себя на смерть, но его не нужно было ни в чем убеждать. В самый страшный час для России ее сыновья выполнили свой долг.



Оглавление
Россия и Запад после 1917 года
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
ЕВРАЗИЙСТВО В РОССИИ
«ХОЛОДНАЯ ВОЙНА» РОССИИ И ЗАПАДА
ЗАПАДНАЯ И РОССИЙСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ
СЛОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
НАЧАЛО НОВОЙ ЭПОХИ В МЕЖДУНАРОДНОЙ ЖИЗНИ
РОССИЯ И АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ КОАЛИЦИЯ
Все страницы